? Почему

Пять лет — срок, достаточный для того, чтобы города перестроились, люди состарились, а воспоминания подернулись дымкой забвения. Но для клонов пять лет стали эпохой перемен, которую никто не мог предсказать.

Когда Фёдор объявил, что уезжает в другой город по делам на долгий срок, в карточном доме воцарилась странная тишина. Даже Вару, вечный генератор хаоса, лишь хмыкнул и, на удивление всех, первым кивнул в знак согласия. Без надзора Создателя каждый пошёл своей дорогой.

И вот, спустя пять лет, Фёдор вернулся. Он ожидал увидеть разруху, следы краски на потолке или, в крайнем случае, бесконечные лекции Куромаку. Но дом встретил его тишиной.

— Ну? — Фёдор оглядел собравшихся в гостиной клонов.

Они изменились. Куромаку стал выглядеть ещё строже, Габриэль перестал задавать вопросы невпопад, а Пик стал ещё более нелюдимым. Но не хватало одного. Самого шумного.

— А где Вару? — спросил Фёдор, поправляя рюкзак.

— Вару... — Ромео мечтательно прикрыл глаза. — Наш Вару теперь недосягаем, друг мой. Он сегодня даёт открытое интервью в центральном парке. Мы как раз собирались туда.

— Вару? Интервью? — Фёдор не поверил своим ушам. — Вы шутите?

— На 98% это звучит как абсурд, но факты говорят об обратном, — сухо констатировал Куромаку. — Пойдём, сам увидишь.

Когда они добрались до парка, Фёдор едва не лишился дара речи. На импровизированной сцене под открытым небом сидел молодой человек. На нём была простая чёрная футболка, свободные чёрные штаны и — что самое поразительное — вместо привычных ярко-зелёных очков с завитками на его переносице покоились стильные угольно-чёрные линзы. В руках он держал гитару, корпус которой был исписан какими-то цитатами.

Это был Вару. Но в его осанке, в том, как он небрежно перебирал струны, не было и тени прежнего пакостника.

Вокруг сцены собралась толпа. Клоны и Фёдор протиснулись поближе, стараясь остаться незамеченными. В этот момент началась сессия вопросов.

Микрофон взяла молодая девушка-журналистка.

— Вару, — обратилась она к нему, — твои тексты полны загадок, но многие фанаты знают, что ты из «необычной семьи». Скажи, как ты относишься к дамам из твоего прошлого? Из карточного мира, как ты их называешь?

Дамы — Хелен, Эмма, Николь и Клео — стоявшие в толпе, невольно сжались. Они помнили Вару как человека, который мог облить краской, высмеять любое чувство или испортить самый важный момент.

Вару на сцене вдруг замер. Он поднял голову, и солнечный блик отразился на его чёрных очках. Он словно почувствовал их присутствие. На его губах заиграла улыбка — не ядовитая, как раньше, а какая-то тёплая и немного грустная.

— Дамы? — переспросил он, и его голос, ставший глубже и бархатистее, разнёсся по парку через динамики. — Ну давай, зови имена. Я отвечу честно, какие они в моих глазах.

Девушка сверилась с блокнотом.

— Например, Хелен.

Хелен вздрогнула. Она невольно схватила Феликса за руку, ожидая, что сейчас Вару скажет что-то вроде «приторная дура» или «ходячий сахарный диабет». Она зажмурилась, готовясь к удару.

— Хелен? — Вару мягко ударил по струнам, извлекая светлый, высокий аккорд. — Десять из десяти. Она — ангел во плоти. Если бы в мире было больше таких людей, мне бы не о чем было писать грустные песни.

В толпе воцарилась тишина. Хелен открыла глаза, её губы дрожали от удивления. Феликс радостно подпрыгнул, а Зонтик облегчённо выдохнул.

— Угу, прикольно, — журналистка явно не ожидала такого ответа. — Ну, давай тогда про Эмму.

Эмма скрестила руки на груди и насупилась. Она уже приготовила пару ласковых слов, чтобы выкрикнуть их из толпы, когда он назовёт её «мужиковатой» или «неудачницей».

— Десять из десяти, — мгновенно отозвался Вару, и в его голосе проскользнула искра прежнего азарта, но без злобы. — У неё столько энергии и стержня, что хватило бы на небольшую электростанцию. Как её купить? В смысле, где достать столько же воли к жизни? Она потрясающая.

Эмма поперхнулась заготовленным ругательством. Её щеки внезапно залил румянец, и она отвела взгляд, бормоча что-то про «зелёного придурка», но в её глазах читалось нескрываемое потрясение.

— Приятно слышать это от тебя, Вару, — улыбнулась девушка. — Ну, давай Николь.

Николь поправила очки, чувствуя, как вспотели ладони. Она вспомнила все свои неудачные эксперименты, над которыми Вару потешался годами. Она ждала рассказа о самом позорном моменте в её лаборатории.

— Николь... — Вару прикрыл глаза, словно вспоминая что-то далёкое. — Она типа десять из десяти, снова не в сети. Она всегда была в своём мире, в своих формулах и звёздах. Она — чистый разум, который выше всей этой нашей суеты. Я всегда ей немного завидовал.

Николь застыла, её глаза заблестели. Она никогда не думала, что Вару видел в её увлечённости наукой что-то достойное зависти, а не насмешки.

— Ну хорошо, — журналистка сделала пометку. — А вот Клео?

Клео, самая тихая и скрытная, уже хотела развернуться и убежать. Она всегда была для Вару «странной» и «пугающей». Она ждала публичного унижения своей интуиции и молчаливости.

— Десять из десяти! — воскликнул Вару, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение. — Она видит то, чего не видим мы. Хочу с ней уйти в ту глубину, в которой она живёт. Она — тайна, которую невозможно разгадать, и в этом её сила.

Клео остановилась. Она медленно повернулась к сцене, глядя на этого нового, неузнаваемого Вару.

Фёдор стоял, прислонившись к дереву, и чувствовал, как у него отвисает челюсть.

— Куромаку, — прошептал он, — что с ним случилось за эти пять лет?

— Он просто вырос, Фёдор, — тихо ответил Куромаку, поправляя очки. — Оказалось, что под зелёной краской скрывался человек, который всё это время наблюдал за нами гораздо внимательнее, чем мы думали.

Вару на сцене тем временем взял гитару поудобнее.

— А теперь, — сказал он, глядя прямо в ту точку, где стояли клоны, — я спою песню о людях, которые терпели меня слишком долго.

Он начал играть. Это была мелодия, в которой сплетались хаос и порядок, смех и слёзы. В этот момент все — и Пик, и Ромео, и Габриэль — поняли, что их семья изменилась навсегда.

Когда выступление закончилось, толпа начала расходиться, но клоны остались на месте. Вару спустился со сцены, закинув гитару за спину. Он подошёл к ним небрежной походкой, но когда остановился напротив Фёдора, в его взгляде за чёрными стёклами не было тени насмешки.

— Ну? — Вару повторил вопрос Фёдора, заданный в начале дня. — Долго стоять будете?

— Вару, это было... — начал Феликс, но не нашёл слов и просто бросился обнимать друга.

— Эй, осторожнее, гитару раздавишь, позитивчик, — беззлобно проворчал Вару, но обнял его в ответ одной рукой.

Дамы подошли ближе. Хелен вытирала слёзы, Эмма делала вид, что её очень интересует состояние асфальта, а Николь и Клео просто смотрели на него с немым вопросом.

— Ты правда так думаешь? — тихо спросила Клео.

Вару снял свои чёрные очки. Его глаза, когда-то скрытые за ядовито-зелёными стёклами, теперь смотрели на мир открыто. В них больше не было завитков — только усталость и мудрость человека, который нашёл своё место.

— Я певец, Клео, — усмехнулся он. — А певцы не врут в своих лучших песнях.

— Десять из десяти за честность, — подал голос Пик, подходя ближе и кладя руку на плечо своего валета. — Хотя чёрный тебе идёт меньше, чем зелёный.

— Ой, да ладно тебе, рогатый, — Вару вернул очки на место. — Просто зелёный слишком слепил мне глаза, мешая видеть вас такими, какие вы есть.

Фёдор смотрел на своих созданий и понимал: пять лет разлуки стоили того, чтобы увидеть их такими — повзрослевшими, понимающими и, наконец-то, по-настоящему живыми.

— Ну что, — Фёдор улыбнулся. — Пойдёмте домой? У меня есть пять лет историй, которые я хочу вам рассказать.

— А у Вару есть пять альбомов, которые нам придётся слушать, — вставил Куромаку, хотя в его голосе слышалась гордость.

— Шесть, Курилка, шесть! — Вару зашагал впереди всех, подбрасывая медиатор. — И один из них посвящён тебе. Называется «Логика в квадрате».

Все рассмеялись. В этот вечер парк провожал их долгими тенями, и даже Вару, вечный трикстер, шёл в ногу со всеми, больше не пытаясь никого обогнать или подставить подножку. Он нашёл свой голос, а они — нашли его.