Танцы на лезвии ножа

Кабинет начальника РОВД Охтинского района Павла Игнатьевича Завьялова всегда пах двумя вещами: дешёвым кофе и застарелым табачным дымом. Но сегодня к этому привычному амбре примешивался едва уловимый, дорогой и холодный аромат чужого парфюма. Аромат власти и скрытой угрозы.

Человек, сидевший напротив Завьялова в неудобном посетительском кресле, был воплощением этой власти. Вениамин Сергеевич Воронов, в определённых кругах известный как Ворон. Официально – успешный бизнесмен, меценат, владелец строительной империи. Неофициально – один из тех, кто держал в руках невидимые нити, управляющие теневой жизнью Петербурга. И он был другом Завьялова. Старым другом, ещё с тех времён, когда оба они носили лейтенантские погоны, только один в милиции, а другой – в совсем иных войсках.

– Два часа, Паша, – голос Воронова был ровным, почти безэмоциональным, но Завьялов, знавший его тридцать лет, слышал в этой стали звенящую тревогу. – Он ушёл в шесть ноль-пять. Сейчас восемь пятнадцать. Он никогда не опаздывает.

Завьялов провёл ладонью по усталому лицу. Ночь выдалась беспокойной – пьяная поножовщина в коммуналке, угон, – и он только-только задремал в кресле, когда секретарь испуганно сообщила о визите Воронова. Без звонка, без предупреждения. Такое случалось лишь тогда, когда земля уходила из-под ног.

– Веня, ну может, просто задержался? Решил круг лишний пробежать, погода хорошая. Телефон сел, мало ли.

– У него два телефона, – отрезал Воронов. – Один основной, второй – старая кнопочная Nokia, специально для пробежек. Неубиваемая. На неё звонки проходят, но трубку он не берёт. На основной – абонент недоступен. Саша не из тех, кто «задерживается». У него в восемь тридцать должна была быть встреча. Важная. Он бы скорее ногу сломал, чем пропустил её, не предупредив.

Речь шла об Александре Комолове. Пасынке Воронова. Его правой руке и единственном человеке, которому Ворон доверял как себе. Тридцатилетний, умный, жёсткий, с внешностью кинозвезды и хваткой волкодава. Воронов растил его как преемника, вкладывая в него всё – знания, связи, философию их непростого мира. Исчезновение Комолова было не просто семейной драмой. Это был удар по всей империи Ворона.

– Заявление напишешь? – Завьялов уже знал ответ, но процедура есть процедура.

– Уже написал, – Воронов пододвинул к нему аккуратно сложенный лист бумаги. – Вот. Комолов Александр Константинович, тридцать лет. Ушёл на утреннюю пробежку из дома по адресу… и не вернулся. Особые приметы: рост сто девяносто, худощавого телосложения, волосы тёмно-русые, глаза серые. Был одет в чёрный спортивный костюм, чёрные кроссовки.

Завьялов пробежал глазами по сухому тексту. Всё по форме. Он поднял трубку внутренней связи.

– Леночка, ко мне Рыжова и Гнездилова. Срочно. И кофе нам ещё принеси. Хороший, не тот, что для задержанных.

Воронов чуть заметно усмехнулся.

– Всё такой же, Паша. Для своих – хороший кофе, для чужих – бурда.

– Мир не меняется, Веня. Меняются только цены на кофе, – вздохнул Завьялов, отодвигая заявление в сторону. – Маршрут его пробежки известен?

– Более чем. Годами один и тот же. От дома по набережной до парка, два круга по большой аллее и обратно. Примерно час десять, час пятнадцать. Он как часы.

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошли два оперативника. Они были похожи на карикатурное изображение «злого и доброго следователя». Майор Рыжов, Пётр Семёнович, – под пятьдесят, грузный, с лицом, изрезанным морщинами и цинизмом, и капитан Гнездилов, Андрей, – лет двадцати восьми, подтянутый, с умными, быстрыми глазами и вечным планшетом под мышкой.

Увидев Воронова, Рыжов едва заметно напрягся. Он прекрасно знал, кто сидит в кресле начальника. Гнездилов же просто с любопытством окинул взглядом дорогой костюм и ледяное спокойствие посетителя.

– Знакомьтесь, кто не знаком, – неопределённо махнул рукой Завьялов. – Вениамин Сергеевич. У него проблема. Пропал человек. Пасынок.

Он передал заявление Рыжову. Майор читал медленно, будто взвешивая каждое слово.

– Комолов… – протянул он, поднимая взгляд на Воронова. – Знакомая фамилия.

– Он непубличный человек, – холодно ответил Воронов.

«Ещё бы», – мысленно хмыкнул Рыжов. Имя Комолова не светилось в прессе, но в оперативных сводках и агентурных донесениях оно всплывало регулярно. Все самые скользкие и сложные переговоры Ворона вёл именно он. Если кто-то и хотел ударить по Воронову, то Комолов был идеальной мишенью.

– Значит, так, орлы, – Завьялов перешёл на деловой тон. – Дело на мой личный контроль. Гнездилов, ты пробиваешь оба номера. Биллинг, последнее местоположение до отключения, всё, что сможешь вытащить. Рыжов, ты берёшь пару ребят и едешь на адрес. Опросить консьержа, соседей. Потом – по маршруту пробежки. Каждый метр, каждый куст. Понятно?

– Так точно, Павел Игнатьевич, – кивнул Гнездилов, уже доставая свой планшет.

– Понятно, – буркнул Рыжов. – Только вот, по закону, мы поиски начинаем через трое суток…

– Рыжов! – рявкнул Завьялов так, что даже Воронов вздрогнул. – Ты со мной в игры играть будешь? Я сказал – дело на личный контроль. Это значит, что все формальности мы опускаем. Человек пропал два часа назад. Искать начинаем две минуты назад. Выполнять!

Оперативники вышли. Завьялов снова налил себе кофе, плеснул и в чашку Воронова.

– Петя у меня мужик хороший, опытный. Но старой закалки. Законник, – пояснил он.

– Такие и нужны, – неожиданно согласился Воронов. Он смотрел в окно, на суетливую улицу, но Завьялов знал, что он её не видит. – Если его… если что-то случилось, я хочу, чтобы это расследовали твои люди, Паша. А не… другие.

Завьялов понял намёк. «Другие» – это собственная служба безопасности Воронова. Люди, которые не будут обременены Уголовно-процессуальным кодексом. Если они найдут виновных первыми, то до суда дело не дойдёт. И в Неве появится пара новых, никому не интересных утопленников.

– Мы его найдём, Веня, – твёрдо сказал Завьялов. – Живым.

Воронов медленно повернул голову и посмотрел другу в глаза. В его взгляде была такая тоска и ярость, что Завьялову стало не по себе.

– Я тоже на это надеюсь, Паша. Потому что если нет… то этот город покажется им всем слишком тесным.

---

Выйдя из РОВД, Воронов сел на заднее сиденье своего бронированного «Мерседеса». Водитель, он же начальник охраны, молча ждал указаний.

– К Седому, – коротко бросил Воронов и достал телефон. Не тот, по которому он вёл дела, а маленький, защищённый, для связи с самым узким кругом.

На том конце ответили мгновенно.

– Да, Вениамин Сергеевич.

Голос Седого, начальника его службы безопасности, был похож на шуршание наждачной бумаги. Безэмоциональный и эффективный.

– Саша пропал, – без предисловий сообщил Воронов. – Ушёл на пробежку в шесть утра, до сих пор нет. Телефоны молчат.

В трубке на несколько секунд повисла тишина. Седой переваривал информацию. Для него, как и для Воронова, Комолов был не просто «пасынком босса». Он был ключевым элементом системы.

– Полицию известили? – спросил Седой.

– Да. Мой друг лично занимается. Но ты сам понимаешь. Мне нужны не протоколы, а результат. Поднимай всех. Проверьте маршрут. Камеры по всему пути следования, частные, городские – все. Мне нужно видео, где он входит в парк и где выходит. Если он из него не вышел – прочесать каждый сантиметр. Параллельно поднимай все контакты Саши за последнюю неделю. Все встречи, все звонки. Особое внимание на переговоры по «Балтийскому терминалу».

– Антиквар? – в голосе Седого впервые прорезалась эмоция. Злая, хищная.

– Он первый в списке, – подтвердил Воронов. – Они с Сашей вчера чуть не сцепились на встрече. Антиквар ушёл злой как чёрт. Саша его переиграл по всем пунктам. Этот старый хрыч не любит проигрывать. Проверьте его людей. Где они были этим утром с пяти до восьми.

– Будет сделано, Вениамин Сергеевич.

– И ещё, Седой, – добавил Воронов, и голос его стал тихим и смертельно опасным. – Я хочу, чтобы вы работали тихо. Без шума и пыли. Но если найдёте… Никаких действий без моего приказа. Я хочу посмотреть им в глаза. Лично.

– Понял вас.

Звонок завершился. Воронов откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Перед внутренним взором встал не тридцатилетний жёсткий бизнес-партнёр, а десятилетний мальчишка, которого он когда-то забрал из интерната после смерти его матери. Худой, колючий, никому не верящий волчонок. Воронов потратил годы, чтобы этот волчонок увидел в нём не просто отчима, а единственного близкого человека. И сейчас этого волчонка у него отняли.

---

Майор Рыжов и капитан Гнездилов подъехали к элитному жилому комплексу на набережной. Стеклянный монстр с собственной охраной, подземным паркингом и ценами на квартиры, равными годовому бюджету их отдела.

– Живут же люди, – пробурчал Рыжов, вылезая из казённой «Весты». – А потом удивляются, чего это их на пробежках похищают.

– Зависть – плохой мотиватор, Пётр Семёныч, – усмехнулся Гнездилов, уже направляясь к парадной. – Тут, скорее, не зависть, а бизнес.

Охранник на входе, вышколенный парень в идеальной форме, при виде полицейских удостоверений сразу стал услужливым. Консьержка, дама бальзаковского возраста с поджатыми губами, подтвердила: да, Александр Константинович вышел ровно в шесть ноль-пять.

– Он всегда в это время выходит, минута в минуту, – сообщила она. – Очень пунктуальный молодой человек. Всегда здоровается.

– Выглядел как обычно? Не был встревожен, не оглядывался? – допытывался Рыжов.

– Нет, что вы! Спокойный, как всегда. Наушники в уши – и побежал.

Поднялись в квартиру Комолова на пятнадцатом этаже. Дверь им открыл тот же охранник, используя мастер-ключ.

Квартира была… стерильной. Огромная студия с панорамными окнами на Неву. Дорогая дизайнерская мебель в стиле минимализма, идеальный порядок, ни одной лишней вещи. На столе – ноутбук, рядом стопка книг: «Капитал» Маркса в оригинале, труды по макроэкономике, томик Сенеки. Никаких фотографий, никаких сувениров, никаких признаков того, что здесь живёт человек, а не высокооплачиваемый робот.

– М-да, весело тут у него, – протянул Рыжов, брезгливо оглядывая холодное пространство. – Прямо как в морге, только с видом на реку.

Гнездилов тем временем подошёл к столу.

– Так, смотрите, Пётр Семёныч. Ноутбук на месте. И вот, – он аккуратно, кончиком ручки, подвинул лежащий на зарядке смартфон последней модели. – Его основной телефон. И бумажник рядом. Паспорт, права, кредитки – всё здесь.

Рыжов нахмурился. Это было плохо. Очень плохо.

– Значит, он и вправду пошёл только с кнопочным старичком. Без денег, без документов. То есть, он точно собирался вернуться. Версия, что сам решил слинять куда-нибудь на Гоа, отпадает.

– Она и не рассматривалась, – Гнездилов уже подключал к ноутбуку Комолова специальное устройство. – С разрешения Павла Игнатьича, снимем образ диска. Может, в переписке что-то всплывёт.

– Давай, колдуй, айтишник, – махнул рукой Рыжов. – А я пока тут осмотрюсь. По-старинке. Глазами.

Он прошёл по квартире. Спальня – идеально заправленная кровать, будто на ней и не спали. Гардеробная – ряды одинаково дорогих костюмов, рубашек, обуви. Всё на своих местах. Это был мир человека, одержимого контролем. И этот контроль кто-то грубо нарушил.

В ванной на полочке стояли дорогие уходовые средства. Рыжов усмехнулся. «Метросексуал». Но даже здесь царил аптечный порядок. Ничего. Абсолютно ничего, что могло бы дать зацепку. Ни записок, ни вырванных страниц из блокнота, ни следов борьбы. Человек просто испарился, выйдя за дверь.

– Готово, – сообщил Гнездилов, отсоединяя свой гаджет. – Образ снят. В облаке у него тоже пусто, только рабочие документы. Шифрованные. Без ключа не влезть.

– Ключ, надо полагать, в голове у Воронова, – проворчал Рыжов. – Ладно, поехали в парк. Здесь ловить нечего. Кроме тоски.

---

Парк встретил их утренней свежестью и идиллией. Мамочки с колясками, пенсионеры, занимающиеся скандинавской ходьбой, влюблённые парочки. И среди всего этого они – два человека в штатском, с мрачными лицами, ищущие следы преступления.

Они медленно шли по широкой асфальтовой аллее, по которой, со слов Воронова, всегда бегал Комолов.

– Так, вот здесь он должен был свернуть на второй круг, – Гнездилов сверялся с картой на планшете. – Маршрут примерно восемь километров. Средний темп – пять минут на километр. Это сорок минут чистого бега. Плюс разминка, заминка… Час, час десять – всё сходится.

– Слишком многолюдно, – Рыжов оглядывался по сторонам. – Чтобы здесь средь бела дня схватить такого кабана, как наш Комолов, нужна либо наглость запредельная, либо очень тихое место.

– Есть тут такое, – Гнездилов ткнул пальцем в карту. – Вот, смотрите. Аллея делает изгиб, и метров на триста идёт вдоль старого заросшего пруда. Там обычно никого нет, сыро и комары. И дальше, за прудом, есть заброшенный павильон и технический выезд из парка. Тупиковый, но для машины проехать можно. Идеальное место.

– Тогда идём туда, – решил Рыжов.

Они свернули с оживлённой аллеи на узкую, заросшую тропинку. Атмосфера сразу изменилась. Солнечный свет едва пробивался сквозь густые кроны старых лип, пахло тиной и прелой листвой. Идиллический парк остался позади, здесь было неуютно и мрачно.

– Да, местечко что надо, – одобрил Рыжов. – Если бы я планировал похищение, выбрал бы его.

Они шли медленно, внимательно осматривая землю и кусты по обеим сторонам тропинки. Гнездилов – с высоты своего роста, а Рыжов – чуть пригнувшись, как старый ищейка.

– Стоп, – вдруг сказал Андрей, останавливаясь. – Вон там. Что-то блеснуло.

Он показал в сторону густых зарослей дикой малины у самой воды. Рыжов проследил за его взглядом. Среди травы и веток действительно что-то тускло отсвечивало чёрным пластиком.

Рыжов, кряхтя, полез в кусты. Он осторожно раздвинул колючие ветки и замер.

На влажной земле, в нескольких сантиметрах от кромки воды, лежал телефон. Та самая старая Nokia. Её экран был разбит, а корпус треснул, будто на него со всей силы наступили ногой.

– А вот и наша пропажа, – глухо сказал Рыжов, не трогая находку. – Гнездилов, вызывай следственную группу. Криминалистов. Оцепление. Всё как положено.

Он выпрямился, отряхивая с брюк землю и листья. Посмотрел на разбитый телефон, потом на тихую, тёмную воду пруда, потом на своего молодого напарника.

– Ну вот, капитан, – сказал он с мрачным удовлетворением. – Похоже, «висяка» у нас не будет. У нас будет «глухарь». Пробежка закончилась. Началась работа.

Гнездилов молча кивнул, уже набирая номер дежурного. Он смотрел на раздавленный телефон, и ему казалось, что это не просто кусок пластика, а символ. Символ того, как грубо и внезапно чья-то идеально выстроенная, контролируемая жизнь была разбита вдребезги на рассвете, в тихом парке. И нити, которые так долго и умело плёл Ворон, только что с треском оборвались. Теперь им предстояло распутывать этот кровавый узел.