разбитое сердце.

Зимние каникулы в поместье Аддамсов прошли в привычной атмосфере упадка и меланхолии, но Уэнсдей впервые ловила себя на мысли, что тишина склепа её раздражает. В её голове, словно заезженная пластинка, прокручивался один и тот же момент: свист оперенной стрелы, резкий рывок собственного тела и вспышка боли в плече.

Она знала, почему это сделала. Прагматизм. Ксавье Торп был ценным ресурсом, талантливым художником и, в конце концов, невиновным, которого она сама же и подставила. Но подсознание, этот предательский орган, шептало иное.

Когда ворота Невермора вновь распахнулись, Уэнсдей стояла у окна своего общежития, наблюдая, как ученики выходят из машин. Она сразу узнала его. Ксавье выглядел старше. В его движениях появилась осторожность, которой не было раньше. Он больше не искал её взглядом в толпе.

– Ты же понимаешь, что дыра в окне не затянется сама собой, если ты будешь на неё смотреть? – Энид ворвалась в комнату, как розовый ураган. – Уэнсдей! Ты вернулась!

– К сожалению, мои попытки убедить родителей в необходимости домашнего обучения провалились, – монотонно ответила Уэнсдей, не оборачиваясь.

– Ты смотришь на Ксавье? – Энид подскочила к окну. – Слушай, я слышала, он всё ещё рисует тебя. Только теперь на картинах больше... ну, знаешь, стрел и крови. Даже для тебя это тумач.

Уэнсдей ничего не ответила. Она лишь поправила воротник школьной формы и вышла из комнаты. У неё был план. Или, по крайней мере, подобие социальной стратегии.

---

Ксавье сидел в своей мастерской. Запах терпентина и свежей краски всегда успокаивал его, но не сегодня. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел её лицо в ту секунду, когда она упала. Она была бледной — бледнее обычного, — и в её глазах не было страха. Только ледяная решимость.

Она разбила его сердце. Она обвинила его в убийствах, заставила гнить в камере, пока настоящий монстр пил с ней кофе. Он ненавидел её за это. И он любил её так сильно, что эта любовь казалась ему проклятием похуже, чем его собственные видения.

Скрип двери заставил его вздрогнуть. Он не обернулся. Только один человек в этой школе входил без стука, словно смерть, пришедшая за долгом.

– Я думала, ты сжёг этот сарай, – раздался её голос, холодный и ровный.

Ксавье медленно отложил кисть. На холсте перед ним был набросок: девушка с косичками, стоящая спиной к зрителю посреди горящего леса.

– Решил оставить как памятник своей глупости, – ответил он, всё ещё не глядя на неё. – Что тебе нужно, Уэнсдей? Снова хочешь проверить мои ногти на наличие крови? Или, может, у тебя новый список подозреваемых, и я в топе?

Уэнсдей сделала шаг вперёд. Она заметила, что его руки слегка дрожат, когда он вытирает их тряпкой.

– Мои методы были... поспешными, – произнесла она. Для неё это было равносильно публичному покаянию. – Но эффективными в плане выявления истинного врага.

– Поспешными? – Ксавье резко развернулся. Его глаза горели гневом и чем-то похожим на отчаяние. – Ты посадила меня в клетку! Ты не верила ни одному моему слову! А потом... зачем ты это сделала?

– Сделала что? – Уэнсдей наклонила голову набок.

– Зачем ты прыгнула под стрелу? – Он почти кричал, сокращая расстояние между ними. – Ты должна была позволить ей попасть в меня. Это было бы справедливо, верно? Око за око. Ты разрушила мою жизнь, я получаю стрелу. Зачем ты спасла меня?

Уэнсдей не отвела взгляда. Она смотрела на него так, словно он был интересным экземпляром под микроскопом.

– Ты был мне должен, – ответила она после долгой паузы. – Мёртвый должник — бесполезный должник.

Ксавье горько усмехнулся.

– Ты лжёшь. Даже сейчас. Ты не можешь просто признать, что тебе не всё равно.

– Чувства — это дефект программного обеспечения, ведущий к системному сбою, – отчеканила Уэнсдей. – Я пришла отдать это.

Она протянула ему небольшой сверток. Ксавье с недоверием взял его и развернул. Внутри лежал редкий угольный карандаш из прессованного пепла какого-то вымершего дерева, который невозможно было достать в обычном магазине.

– Это взятка? – спросил он, приподняв бровь.

– Это компенсация за моральный ущерб, – поправила она. – И напоминание, что во втором семестре мне может понадобиться твоя помощь. В школе всё ещё неспокойно.

– Ты неисправима, – Ксавье покачал головой, но карандаш не вернул. – Ты думаешь, можно просто прийти, подарить редкую вещь и сделать вид, что ничего не было?

– Я не жду прощения, Ксавье. Прощение — для слабых, которые не могут жить с грузом своих поступков. Я прекрасно с ним живу. Я лишь предлагаю... перемирие.

Ксавье сделал шаг к ней, так близко, что почувствовал слабый аромат бергамота и типографской краски, исходящий от её волос.

– Перемирие, – повторил он тихо. – Хорошо. Но у меня есть условие.

Уэнсдей сузила глаза.

– Я не буду участвовать в спиритических сеансах по выходным.

– Нет, – Ксавье улыбнулся, и эта улыбка была первой искренней за долгое время. – Ты позволишь мне нарисовать твой портрет. Настоящий. Не по памяти, не из моих кошмаров. Ты будешь сидеть здесь и смотреть на меня, пока я не закончу.

Уэнсдей замерла. Идея сидеть неподвижно и быть объектом чьего-то пристального внимания казалась ей изощренной пыткой.

– Это неприемлемо, – сказала она.

– Тогда забирай свой карандаш и уходи, – Ксавье протянул ей сверток обратно.

Она смотрела на его руку, на мольберт, на него самого. В её груди что-то странно кольнуло. Это не было похоже на рану от стрелы. Это было глубже.

– Час в неделю, – наконец произнесла она. – И если ты нарисуешь мне улыбку, я отрежу тебе кисть.

– Идет, – согласился Ксавье.

---

Второй семестр начался странно. Уэнсдей обнаружила, что её статус в школе изменился. Раньше её избегали как странную чудачку, теперь — как опасную героиню. Тайлер исчез, оставив после себя пустоту, которую Уэнсдей старательно заполняла расследованиями новых странностей Невермора. Но каждый четверг, ровно в четыре часа, она оказывалась в мастерской Ксавье.

Эти часы были самыми тихими и, как ни странно, самыми напряженными в её жизни.

– Не двигайся, – мягко сказал Ксавье, нанося штрихи на бумагу.

– Я не двигаюсь уже сорок минут. Мои конечности начинают неметь, что предвещает скорый некроз тканей, – заметила Уэнсдей.

– Потерпи. Я почти уловил этот взгляд.

– Какой взгляд?

– Тот, который был у тебя, когда ты дарила мне телефон. Смесь презрения к технологиям и... чего-то ещё.

– Это было раздражение, – отрезала она.

Ксавье отложил уголь и посмотрел на неё. Солнечный свет пробивался сквозь грязные окна мастерской, золотя его каштановые волосы.

– Почему ты до сих пор здесь, Уэнсдей? – спросил он вдруг. – Ты могла бы просто проигнорировать моё условие. Ты могла бы послать Вещь с запиской. Но ты приходишь сама.

– Я держу своё слово, – ответила она, хотя знала, что это лишь половина правды.

– А может, тебе просто нравится, как я на тебя смотрю? – Он подошёл к ней, нарушая границы её личного пространства.

Уэнсдей почувствовала, как сердце пропустило удар. Она ненавидела биологические реакции, которые не могла контролировать.

– Твои теории становятся всё более абсурдными, Торп.

– Ты заслонила меня от стрелы, – он прошептал это, стоя уже совсем рядом. – Ты чуть не погибла из-за парня, которого сама же отправила за решетку. Ты можешь говорить о долгах и прагматизме сколько угодно, но мы оба знаем, что это не так.

– И что же это, по-твоему? – Она подняла голову, встречая его взгляд.

– Это надежда, – сказал он. – И я собираюсь выяснить, на что именно ты надеешься.

Он протянул руку, словно хотел коснуться её щеки, но в последний момент передумал и просто поправил выбившийся из её косы локон. Уэнсдей не вздрогнула. Она не отшатнулась.

– Ты играешь с огнем, Ксавье, – предупредила она, хотя её голос прозвучал тише, чем обычно.

– Я художник, – улыбнулся он. – Я привык работать с опасными материалами.

Когда она уходила из мастерской в тот день, Уэнсдей поймала себя на мысли, что ждёт следующего четверга. Это было пугающе. Это было отвратительно. Это было... интересно.

Она знала, что Тайлер был ошибкой, монстром, скрывающимся за маской невинности. Ксавье же был открытой книгой, написанной на языке, который она только начинала изучать. Он был изранен ею, но всё равно тянулся к ней.

– Ты выглядишь подозрительно задумчивой, – заметила Энид вечером, когда Уэнсдей сидела за своей пишущей машинкой, но не напечатала ни слова за полчаса. – Опять думаешь о серийных убийцах?

– В некотором роде, – ответила Уэнсдей, глядя на свои руки. – Я думаю о том, как легко разрушить человека и как трудно потом собрать его обратно.

– Если ты о Ксавье, то он уже собирается, – Энид улыбнулась, не отрываясь от телефона. – Я видела его сегодня в столовой. Он выглядел... живым. Впервые за долгое время.

Уэнсдей ничего не ответила. Она вставила лист бумаги в машинку и начала писать. Но это была не новая глава её романа.

«Анатомия сердца, – печатали литеры, – представляет собой сложный механизм. Оно способно выдерживать колоссальные нагрузки, предательства и даже физические травмы. Но самое опасное для него — не стрела Crackstone. Самое опасное — это резонанс, возникающий, когда кто-то другой начинает биться в том же ритме».

Она остановилась, перечитала написанное и, нахмурившись, вырвала лист, скомкав его. Вещь, сидевший на краю стола, вопросительно постучал пальцами.

– Нет, Вещь, я не заболела, – ответила Уэнсдей на немой вопрос. – Я просто провожу эксперимент.

Она знала, что Ксавье будет ждать её в следующий четверг. И она знала, что придет. Не потому, что была должна, и не потому, что боялась его гнева.

Просто в этом странном, ярком и шумном мире Невермора, Ксавье Торп был единственным, кто видел её настоящую — даже когда она сама пыталась спрятаться за черно-белыми фильтрами своей души. И, возможно, только возможно, она была готова позволить ему дорисовать этот портрет до конца.

Но, конечно, она ему об этом никогда не скажет. По крайней мере, не в этом семестре.