Невольная игрушка

Золотой закат Бристоля тонул в тяжелых свинцовых тучах, когда Джима Хокинса и его немногих оставшихся в живых товарищей бросили на колени в сыром трюме флагмана. Холодные кандалы впивались в запястья, но Джим не опускал головы. В его тринадцать лет в нем уживались две великие мечты: стать искусным врачом, спасающим жизни, и отважным капитаном, ведущим свой корабль сквозь шторма. Но сейчас обе эти мечты казались призрачными искрами в надвигающейся тьме.

Дверь каюты наверху скрипнула, и тяжелые шаги прозвучали над головами пленников. Спустя минуту рослый гвардеец грубо схватил Джима за ворот куртки и потащил к выходу.

– Только мальчишку, – прохрипел охранник, отпихивая ногой доктора Ливси, который попытался преградить путь. – Губернатор желает видеть только его.

Джима привели в роскошную каюту, пропахшую дорогим табаком, старой кожей и чем-то еще — едва уловимым запахом тлена и морской соли, который никак не вязался с образом высокородного чиновника. Губернатор Бейд стоял спиной к двери, глядя в панорамное окно на бушующее море. Его фигура казалась неестественно прямой, словно кости внутри были сделаны из железа.

Никто не знал правды. Никто не знал, что настоящий Бейд погиб много месяцев назад, а в его теле, поддерживаемом темной силой древнего духа, обитал тот, чье имя до сих пор заставляло моряков креститься в кабаках. Капитан Флинт не просто вернулся из мертвых — он стал паразитом, порабощенным сущностью, которая требовала повиновения и новых жертв.

– Джим Хокинс, – голос губернатора прозвучал как скрежет песка о надгробие. Он медленно обернулся. – Ты слишком смел для своего возраста. И слишком умен.

Джим выпрямился, несмотря на дрожь в коленях. Его светлые глаза горели праведным гневом.

– Я знаю, кто вы, – выплюнул мальчик, делая шаг вперед. – Я видел ваши глаза в темноте. Вы не губернатор. Рано или поздно я сорву с вас эту маску. Я расскажу всем, что вы — чудовище, которое должно было сгнить на необитаемом острове!

Бейд — или то, что им называлось — замер на мгновение, а затем разразился сухим, надтреснутым смехом. Этот звук не имел ничего общего с человеческим весельем.

– Раскрыть мою личину? – он подошел к Джиму вплотную. От него веяло могильным холодом. – Мальчик, те, кто пытался это сделать, теперь кормят крабов на дне залива. Но в тебе есть искра. Ты хочешь лечить людей? Или хочешь командовать флотом? Я могу дать тебе и то, и другое. Но за все нужно платить.

Губернатор протянул руку в тонкой перчатке и медленно провел пальцами по плечу Джима, спускаясь ниже, поглаживая ткань его поношенной куртки. Джим вздрогнул и попытался отстраниться, чувствуя, как по коже пробежали липкие мурашки отвращения.

– Оставь свои мечты о правосудии, Джимми, – прошептал Бейд, склонившись к его уху. – Стань моим. Служи мне, будь моим протеже, моими глазами и руками там, куда я не могу дотянуться. И тогда ты выживешь. Ты станешь великим.

– Никогда, – Джим стиснул зубы, его голос сорвался на шепот. – Я лучше умру, чем стану рабом мертвеца.

Глаза губернатора на мгновение вспыхнули неестественным багровым светом. Дух внутри него требовал подчинения, требовал сломить эту чистую душу.

– Умереть? – Бейд снова усмехнулся, отходя к столу, на котором лежали хирургические инструменты доктора Ливси, отобранные при обыске. – Смерть — это слишком просто, мальчик. Ты готов умереть сам, но готов ли ты смотреть, как умирают другие по твоей вине?

Он взял в руки острый скальпель и задумчиво провел им по ладони, не оставив ни капли крови на серой коже.

– Твой драгоценный доктор Ливси... – начал Бейд вкрадчиво. – Как думаешь, сколько времени потребуется моим палачам, чтобы по кусочкам отрезать те пальцы, которыми он так гордится? Он больше никогда не возьмет в руки зажим. А капитан Смоллетт? Старый вояка, такой гордый. Я прикажу выжечь ему глаза, чтобы он никогда больше не увидел горизонта. И он будет жить в темноте, проклиная тот день, когда встретил тебя.

Джим почувствовал, как в каюте стало не хватать воздуха. Сердце колотилось в ребра, словно пойманная птица.

– Вы не посмеете... – выдохнул он.

– О, я сделаю это с величайшим удовольствием, – губернатор подошел ближе, его тень накрыла мальчика, становясь длиннее и уродливее, чем позволяли законы физики. – И я заставлю тебя смотреть на это. Каждый день ты будешь заходить в их камеры и видеть плоды своего упрямства. Ты ведь хотел стать врачом, Джим? Вот и будешь обрабатывать их раны, зная, что это ты их нанес.

Джим задрожал. Перед его глазами встали лица друзей — единственных людей, которые заменили ему семью. Он представил крики Ливси и сломленный дух Смоллетта. Его собственная жизнь не стоила ничего по сравнению с этим ужасом.

– Остановитесь, – голос Джима дрогнул и сорвался.

– Выбор за тобой, – Бейд замер в паре дюймов от него, его дыхание пахло старой пылью. – Либо ты отдаешь себя мне — полностью, без остатка, признавая мою власть над твоим телом и душой, либо я начинаю с доктора.

Джим посмотрел в эти пустые, бездонные глаза и понял, что перед ним не человек. Это была бездна, и она только что поглотила его будущее. Сопротивление иссякло, сменившись тяжелым, парализующим отчаянием. Мечты о капитанском мостике и белом халате врача рассыпались в прах.

– Хорошо... – прошептал Джим, опуская голову. – Я сделаю то, что вы хотите. Только не трогайте их. Поклянитесь.

– Мое слово крепче стали, – в голосе губернатора послышалось торжество древней сущности. – А теперь... докажи свою покорность. Сними это.

Он указал на куртку Джима.

Дрожащими пальцами мальчик начал расстегивать пуговицы. Каждое движение давалось ему с трудом, словно руки налились свинцом. Куртка упала на ковер, за ней последовал жилет. Джим чувствовал себя так, словно с него заживо сдирают кожу под этим ледяным, оценивающим взглядом.

Бейд протянул руку и коснулся ключицы Джима, его пальцы были холодными как лед. Мальчик зажмурился, сглатывая слезы унижения и боли.

– Вот так, – прошептал губернатор, и в его голосе Джим отчетливо услышал рокот прибоя на Острове Сокровищ. – Ты сделал правильный выбор, Джимми Хокинс. Добро пожаловать на службу к мертвецу.

В этот момент солнце окончательно скрылось за горизонтом, погружая каюту в непроглядную тьму, в которой остался лишь тихий звук падающей на пол одежды и тяжелое, торжествующее дыхание того, кто когда-то был Флинтом.