Я рад что ты меня любишь

Фёдор сидел на краю кровати, обхватив голову руками. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь тусклым светом уличного фонаря, пробивавшимся сквозь щели в шторах. Его мысли, словно назойливые мухи, кружились вокруг одного и того же образа. Зелёные кудри, ехидная ухмылка, скрытая за стёклами очков с завитками, и этот невыносимый, колючий смех.

Это уже давно не было просто симпатией. Это была одержимость, переходящая в болезненную зависимость. Фёдор чувствовал, что задыхается, когда Вару не было рядом, и сгорал от непонятного стыда, когда тот оказывался в поле зрения.

– Опять ты здесь киснешь, Создатель? – раздался спокойный голос от двери.

Фёдор вздрогнул и поднял глаза. В дверном проёме стоял Куромаку, поправляя очки. За его спиной маячили Зонтик и Феликс. Клоны знали всё. Скрывать чувства от тринадцати человек, живущих под одной крышей, было на 100% невозможно.

– На 78 процентов твоё состояние близко к критическому истощению, – констатировал Куромаку, проходя в комнату. – Ты не ел с самого утра.

– Федичка, ну нельзя же так! – Феликс подбежал и присел рядом, кладя руку ему на плечо. – Мы все тебя поддерживаем! Любовь — это прекрасно, даже если она... такая сложная!

– Он прав, – тихо добавил Зонтик, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. – Мы не осуждаем тебя. Вару, конечно, бывает несносным, но... если ты видишь в нём что-то особенное, значит, оно там есть.

Фёдор тяжело вздохнул, глядя на своих созданий.

– Вы не понимаете. Это как болезнь. Я смотрю на него и хочу... я сам не знаю, чего хочу. Чтобы он перестал пакостить? Нет, тогда это будет не Вару. Чтобы он улыбнулся мне по-настоящему?

В коридоре послышался шум. Пик, скрестив руки на груди, стоял у стены, наблюдая за сценой. Рядом с ним Ромео что-то увлеченно печатал в телефоне, но, услышав разговор, поднял взгляд.

– Мой дорогой Создатель, – пропел Ромео, – в любви нет логики, спроси хоть Куромаку, он тебе подтвердит цифрами. Но скрывать чувства вечно — это как держать розу в вакууме. Она завянет.

– Если ты не скажешь ему, он сам догадается и высмеет тебя так, что мало не покажется, – буркнул Пик. – Хотя, зная этого придурка...

Пик не договорил. Он знал больше, чем остальные. Он видел, как Вару затихает, когда Фёдор выходит из комнаты. Видел, как пятый клон внимательно рассматривает рисунки Создателя, когда никто не смотрит. Вару любил Фёдора. Любил так же сильно, но прятал это за семью замками, охраняя свою тайну, как зеницу ока.

В это время в гостиной кипела своя жизнь. Джокер развалился в кресле, подбрасывая в воздух карты, которые вспыхивали искрами. Рикардо и Чарли о чем-то спорили в углу — судя по всему, о новом «шедевре» Чарли, который Рикардо считал слишком приметным для их дел.

– Да я тебе говорю, это концептуализм! – размахивал кистью Чарли.

– Это улика, идиот! – шипел Рикардо.

Николь и Клео сидели за столом. Клео задумчиво перебирала карты таро, а Николь что-то смешивала в пробирках, время от времени сверяясь с записями.

– Карты говорят, что сегодня случится эмоциональный сдвиг, – негромко произнесла Клео, глядя на выпавшую карту Влюбленных, перекрытую Башней.

– О, химия чувств — самая нестабильная вещь в мире! – воскликнула Николь, когда её раствор окрасился в ярко-зелёный. – Смотри, прямо как цвет Вару!

Эмма и Хелен на кухне готовили чай. Эмма, вопреки своему обычному суровому виду, молча помогала Хелен расставлять чашки.

– Ты думаешь, у них получится? – спросила Хелен, разливая ароматный напиток.

– Если этот зелёный придурок перестанет строить из себя ежа, то может быть, – отрезала Эмма. – Но Фёдору нужно набраться смелости.

Сам виновник всеобщего беспокойства в этот момент находился на чердаке. Вару сидел на старом сундуке, болтая ногами. Рядом с ним, прислонившись к балке, стоял Пьеро.

Пьеро был единственным, кому Вару доверял по-настоящему. Возможно, потому что Пьеро не читал нотаций и не пытался его «исправить». Он просто был рядом. Друг, готовый помочь чем угодно.

– Знаешь, Пьеро, – Вару снял очки и начал протирать их краем футболки, открывая непривычно серьезные, уставшие глаза. – Он на меня так смотрит... как будто я — центр его долбаной вселенной.

– А разве это плохо? – тихо спросил Пьеро.

– Это пугает, – честно признался Вару. – Я же тролль. Я пакостник. Я должен всех бесить. Если я стану... «милым», я перестану быть собой. А он, кажется, любит именно меня. Того, кто выливает краску на Зонтика.

– Ты можешь быть собой и при этом позволить себе быть любимым, – Пьеро положил руку на плечо друга. – Хочешь, я отвлеку их всех, чтобы вы могли поговорить?

– Ну норм... – Вару криво усмехнулся, надевая очки обратно. – «Ну норм» — это всё, что я могу сказать на твой пафос. Но спасибо.

В этот момент дверь на чердак скрипнула. На пороге стоял Фёдор. Он выглядел помятым и нерешительным. Клоны внизу, видимо, всё же вытолкали его на «серьезный разговор».

Пьеро понимающе кивнул и, проходя мимо Фёдора, слегка подмигнул ему, прежде чем исчезнуть на лестнице.

Вару и Фёдор остались одни. Тишина давила на уши.

– Чего припёрся, Создатель? – Вару принял свою обычную позу, закинув ногу на ногу. – Опять будешь лекцию читать о вреде зелёной краски для ковра?

– Нет, Вару, – Фёдор сделал шаг вперед. – Я пришёл не за этим.

– А за чем? Денег нет, автографы не даю, – Вару старался, чтобы его голос не дрожал, но внутри всё сжималось от предвкушения и страха.

Фёдор глубоко вдохнул, словно перед прыжком в ледяную воду.

– Я больше не могу делать вид, что всё нормально. Вару, я... я завишу от тебя. Это не просто «ты мне нравишься». Я места себе не нахожу.

Вару замер. Он ожидал чего угодно: криков, признаний в стихах в духе Ромео, даже угроз отправить обратно в карточный мир. Но эта честная, голая уязвимость выбила почву у него из-под ног.

– Ты несёшь какой-то бред, – Вару отвернулся, глядя в окно на луну. – Зависимость? Я что, наркотик?

– Хуже, – Фёдор подошел почти вплотную. – Ты — мой личный хаос. И я, кажется, не хочу из него выбираться.

Вару резко обернулся, собираясь отпустить какую-нибудь едкую шутку, но слова застряли в горле. Фёдор смотрел на него с такой нежностью и болью, что маска «шутника» треснула.

– Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься? – прошептал Вару, теряя свой обычный задор. – Я же испорчу тебе жизнь. Я буду издеваться, я буду вредничать...

– Я знаю, – Фёдор протянул руку и осторожно коснулся кончиками пальцев щеки Вару. – Но я готов.

Вару молчал несколько секунд, а затем, внезапно для самого себя, подался вперед и уткнулся лбом в плечо Фёдора.

– Ну норм... – глухо произнес он. – Но если ты расскажешь кому-то, что я сейчас не сопротивляюсь, я покрашу твою кровать в кислотно-розовый.

Фёдор облегченно рассмеялся, прижимая клона к себе. Он чувствовал, как бешено колотится сердце Вару, и понимал — это взаимно.

Внизу, под дверью чердака, стояли остальные.

– Ну что там? – шепотом спросил Феликс.

– Тишина, – ответил Пик, прислушиваясь. – Значит, не подрались.

– Вероятность успешного исхода увеличилась до 95 процентов, – прокомментировал Куромаку, поправляя очки.

– Любовь побеждает всё! – восторженно прошептал Ромео, вытирая воображаемую слезу.

Джокер, стоявший чуть поодаль, довольно ухмыльнулся и щелкнул пальцами. В воздухе над дверью на чердак на мгновение вспыхнула маленькая зелёная искра.

– Ну норм, – повторил он вслед за Вару, исчезая в облаке фиолетового дыма.

Пьеро, стоявший в тени коридора, улыбнулся. Его друг был счастлив, а значит, его миссия выполнена.

На чердаке Фёдор и Вару всё ещё стояли в обнимку. Мир вокруг перестал существовать. Осталась только эта странная, неправильная, но такая необходимая обоим связь.

– Слушай, Создатель, – Вару поднял голову, и его очки блеснули в лунном свете. – А у тебя есть ещё та шоколадка, которую ты прятал в тумбочке?

Фёдор рассмеялся, целуя его в макушку.

– Для тебя — всё, что угодно, мой зелёный кошмар.

– Вот это правильный подход, – Вару снова ухмыльнулся, но в этот раз в его улыбке не было яда. Только тепло, которое он так долго скрывал от всего мира.

История их странных отношений только начиналась, и впереди было ещё много красок, ссор и примирений. Но главное было сделано: зависимость превратилась в опору, а страх — в признание. И вся большая семья из тринадцати карт знала — теперь всё точно будет «норм».