осколки.

В воздухе кухни всё еще витал сладковатый аромат свежеиспеченного пирога, но теперь он казался удушающим, тошнотворным. Лав стояла у кухонного острова, сжимая в руке маленький стеклянный флакон, который она перехватила мгновением ранее. Ее пальцы дрожали, а в глазах, обычно таких теплых и полных нежности, застыл ледяной ужас, сменяющийся обжигающей яростью.

Напротив нее, прижавшись спиной к холодильнику, стоял Джо. Его лицо было бледным, почти прозрачным в свете неоновых ламп кухни. Он выглядел не как опасный хищник, коим являлся на самом деле, а как загнанный в угол зверь, осознавший, что его ловушка захлопнулась на его же собственной шее.

– Ты хотел меня убить, – голос Лав был тихим, но в этой тишине слышался скрежет ножа по стеклу. – Ты, человек, который называл меня своей родственной душой. Который обещал, что мы — это «навсегда». Ты решил, что «навсегда» должно закончиться сегодня?

– Лав, нет! Пожалуйста, выслушай меня, – Джо сделал шаг вперед, протягивая к ней руки, но она резко отшатнулась, схватив со столешницы разделочный нож.

– Не подходи! – выкрикнула она. – Я видела, что ты подсыпал в мой чай. Я не дура, Джо. Я знаю, как выглядит аконит. Ты хотел избавиться от меня, как от мусора, чтобы... ради чего? Ради той библиотекарши? Ради новой «той самой»?

Джо рухнул на колени. Это не было притворством — его ноги просто отказались его держать. Тяжелый ком подкатил к горлу, и он почувствовал, как горячие слезы обжигают щеки. Он не планировал этого. Точнее, он планировал, но не так. Не это.

– Это не яд, Лав! Клянусь тебе всем, что у нас есть, клянусь Генри! – его голос сорвался на всхлип. – Это не аконит. Это паралитик. Сильное снотворное, смешанное с миорелаксантом. Я бы никогда... я бы ни за что не причинил тебе вреда!

Лав горько рассмеялась, и этот смех был полон боли.

– О, как это благородно с твоей стороны! Ты просто хотел меня усыпить? Зачем, Джо? Чтобы я проснулась в клетке? Чтобы ты мог спокойно собрать чемоданы и забрать нашего сына, пока я пускаю слюни на подушку?

– Нет! – Джо закрыл лицо руками, плечи его сотрясались от рыданий. – Я просто хотел, чтобы ты замолчала на мгновение! Чтобы мы перестали воевать! Ты была так взвинчена, ты была готова убить Марианну, ты была готова разрушить всё, что мы строили! Я испугался, Лав. Я испугался тебя, испугался за нас. Я хотел... я хотел выиграть время. Чтобы мы могли поговорить без ножей в руках.

Лав медленно опустила нож, но ее взгляд оставался жестким. Она смотрела на него сверху вниз — на этого мужчину, которого она любила до безумия, ради которого она сама убивала. Она видела в нем свое отражение, и сейчас это отражение выглядело жалким.

– Ты плачешь? – спросила она с оттенком презрения. – Ты, великий Джо Голдберг, рыдаешь у моих ног после того, как пытался меня накачать наркотиками?

– Потому что я люблю тебя! – выкрикнул он, поднимая на нее покрасневшие глаза. – Ты — это я, Лав. Мы одинаковые. Мы оба совершаем ошибки, когда любим слишком сильно. Я запаниковал. Я почувствовал, что теряю тебя, что ты превращаешься в кого-то, кого я не могу контролировать, и я... я совершил глупость. Чудовищную глупость.

Джо пополз к ней на коленях, не обращая внимания на крошки и капли разлитого чая на полу. Он схватил край ее фартука, словно утопающий за соломинку.

– Пожалуйста, Лав. Посмотри на меня. Я не хотел твоей смерти. Если бы я хотел убить тебя, разве я бы остался здесь? Разве я бы не подготовил всё заранее? Я просто хотел остановить этот кошмар хотя бы на несколько часов.

Лав молчала. В ее голове проносились тысячи мыслей. Она вспоминала их первую встречу, их свадьбу, рождение Генри. И она вспоминала тела, которые они оставляли за собой. Они действительно были двумя половинками одного разбитого и склеенного заново сердца. Но доверие — это не то, что можно склеить так же легко, как разбитую вазу.

– Ты врешь, – сказала она, хотя в ее голосе уже не было прежней уверенности. – Ты всегда врешь, Джо. Это твоя суперсила. Ты создаешь историю, в которой ты — герой-мученик, а все остальные — препятствия.

– В этой истории ты не препятствие, – прошептал он, прижимаясь лбом к ее коленям. – Ты — финал. Ты — мой дом. Лав, если ты мне не веришь, возьми этот флакон. Отдай его на экспертизу. Убей меня прямо сейчас этим самым ножом, если думаешь, что я желал тебе зла. Я не стану сопротивляться. Жизнь без тебя, после того как ты увидела во мне монстра, всё равно не имеет смысла.

Он действительно не двигался. Он открыл шею, подставляясь под удар, его дыхание было прерывистым и тяжелым. Лав смотрела на его затылок, на его кудрявые волосы, которые она так любила перебирать по вечерам. Ее сердце разрывалось между желанием вонзить сталь в его горло и желанием опуститься рядом и обнять его.

– Зачем мне тебя усыплять, если это не яд? – она снова задала этот вопрос, ее голос дрогнул. – Джо, даже если это снотворное... это предательство. Ты хотел лишить меня воли. Ты хотел лишить меня права голоса в нашей семье.

– Я хотел спасти нас от нас самих, – он поднял голову, его лицо было мокрым от слез. – Мы зашли в тупик. Каждое наше слово превращалось в искру, каждый взгляд — в угрозу. Я думал, что если мы просто... поспим, если я смогу уложить тебя, укрыть одеялом и дождаться утра, то гнев уйдет. Это была детская, идиотская идея. Я не оправдываюсь, я просто объясняю, какой я идиот.

Лав глубоко вздохнула и медленно положила нож на стол. Она не была готова простить. Обида и страх всё еще пульсировали в ее жилах, как электрический ток.

– Встань, – приказала она.

Джо неуверенно поднялся, вытирая лицо рукавом рубашки. Он выглядел разбитым, уничтоженным.

– Я не верю тебе до конца, – произнесла Лав, глядя ему прямо в глаза. – И я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова выпить чай, который ты приготовил. Ты разрушил то немногое, что у нас оставалось — безопасность внутри нашего дома.

– Я всё исправлю, – пообещал он с отчаянной надеждой. – Я сделаю всё, что ты скажешь.

– Ты ничего не будешь делать, – отрезала она. – Ты пойдешь в гостевую спальню. И ты будешь там сидеть, пока я не решу, что с тобой делать. И не вздумай подходить к Генри, пока я не успокоюсь.

Джо кивнул, готовый принять любое наказание.

– Лав? – позвал он, когда она уже отвернулась.

– Что еще?

– Я действительно люблю тебя. По-настоящему. Больше, чем кого-либо в этом мире. Больше, чем саму жизнь.

Лав не обернулась. Она стояла у окна, глядя на их идеальный пригородный дворик, где в тени деревьев прятались их общие секреты.

– Любовь не должна пахнуть аконитом, Джо, – тихо сказала она. – Даже если это всего лишь снотворное.

Когда он ушел, Лав взяла флакон и подошла к раковине. Она вылила содержимое в сток, наблюдая, как прозрачная жидкость исчезает в недрах труб. Она знала, что Джо, скорее всего, не врал про состав — он слишком сильно боялся ее потерять. Но она также знала, что он способен на всё. Как и она сама.

Она прикоснулась к своему животу, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и ярости. Они были созданы друг для друга, два сломанных механизма, которые могли работать только в сцепке. Но сегодня шестеренки начали крошить друг друга.

– Мы еще не закончили, Джо, – прошептала она в пустоту кухни. – Мы только начинаем понимать, на что мы способны ради «нас».

В ту ночь Лав не спала. Она сидела в кресле напротив двери в гостевую спальню, сжимая в руках тяжелую скалку. В доме было тихо, только тиканье часов отсчитывало секунды их разрушенного рая. Она знала, что Джо за дверью тоже не спит. Он, вероятно, пишет в своей голове очередной монолог о том, как он всё исправит.

Но Лав Куинн больше не была зрителем в его драме. Она была сценаристом. И этот эпизод она не собиралась забывать.

Утром, когда первые лучи солнца коснулись кухонного стола, Лав встала и начала готовить завтрак. Она разбивала яйца с особой жестокостью, представляя, что это его ложь трескается под ее пальцами.

Джо вышел из комнаты через час. Он выглядел так, будто постарел на десять лет.

– Доброе утро, – произнес он едва слышно.

– Садись есть, – Лав поставила перед ним тарелку. – Нам нужно обсудить, как мы будем жить дальше. И Джо?

Он поднял на нее глаза, полные надежды и страха.

– Если ты еще раз попытаешься что-то подмешать мне, или скрыть что-то важное, или просто подумаешь, что ты умнее меня... – она наклонилась к самому его уху, и ее голос стал похож на шепот змеи. – ...я не буду плакать. Я не буду усыплять тебя. Я просто позабочусь о том, чтобы ты стал частью этого сада. Навсегда.

Джо сглотнул, чувствуя, как холод пробежал по спине. Он кивнул, понимая, что его копия, его Лав, только что стала еще более опасной. И, как ни странно, в глубине души его извращенная натура почувствовала всплеск восхищения.

– Я понял, – ответил он.

– Вот и хорошо, – Лав улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой, той самой, которая когда-то покорила его сердце. – Ешь, дорогой. Нам предстоит долгий день.

Она знала, что это не конец. Это была лишь передышка в их бесконечной войне за любовь, которая больше напоминала осаду. Но теперь она знала правила. И она не собиралась проигрывать.