Смертельный потоп и сокровенная Птица часть 2

Серое небо давило на плечи, словно намокшая шерсть. Разноликий ступал осторожно, стараясь не задевать острые обломки камней, которые когда-то были частью высокой стены. Его необычный окрас — идеально разделенный пополам, белый справа и черный слева — делал его почти невидимым в этом царстве запустения, где свет и тьма перемешивались в уродливых пропорциях.

– Ты чувствуешь это? – Разноликий остановился, прижав одно ухо — то самое, белое, с рваным краем, оставшимся после памятной стычки с лисой. – Запах здесь какой-то... застоявшийся. Словно сама земля перестала дышать.

Идущий следом Птицеед глухо рыкнул, не сбавляя шага. Его густая коричневая шерсть была усыпана сухими колючками и пылью, а янтарные глаза, светящиеся на фоне полосатой морды, непрестанно сканировали горизонт. Шрамы, пересекавшие его бока, казались темными бороздами на вспаханном поле.

– Это место пахнет смертью и старым камнем, – пророкотал Птицеед, его голос был таким же низким и хриплым, как хруст гравия под лапами. – Не нравится мне, что мы зашли так далеко от границы. Предводителю это не понравится, Разноликий.

– Предводитель не видел того, что видел я, – огрызнулся черно-белый кот, резко повернув голову. Зеленые глаза вспыхнули. – Если тени с той стороны начали сгущаться, мы должны знать, почему.

Они пробирались через развалины территории, которая когда-то принадлежала Двуногим, но теперь была захвачена колючим кустарником и забвением. Огромные бетонные глыбы громоздились друг на друге, образуя причудливые пещеры и опасные провалы. Воздух здесь был неподвижен, и даже ветер, казалось, боялся завывать в этих пустых глазницах разбитых строений.

Птицеед внезапно замер, его пушистый хвост дернулся, подавая знак «стоп». Он припал к земле, почти сливаясь с коричневой грязью и ржавым железом, разбросанным вокруг.

– Слышишь? – прошептал он, едва шевеля губами.

Разноликий затаил дыхание. Сначала до него доносился лишь шорох осыпающейся крошки, но затем послышался звук, который невозможно было спутать ни с чем другим — мягкий, ритмичный шаг лап по бетону. И это был не один кот.

– Там, за выступом, – Разноликий указал носом на полуразрушенную арку, увитую мертвым плющом.

Они двинулись вперед, переставляя лапы с хирургической точностью. Каждый неверный шаг мог обрушить лавину мелких камней. Когда они достигли края обрыва, перед ними открылась небольшая площадка, защищенная от ветра тремя уцелевшими стенами.

В центре площадки, спиной к ним, стояла кошка. Её шерсть была цвета предрассветного тумана — ровного серого оттенка, без единого пятнышка, если не считать темной маски, закрывавшей верхнюю часть морды, словно она надела капюшон.

– Сероликая, – выдохнул Разноликий, и в его голосе смешались узнавание и тревога.

Кошка не вздрогнула. Она медленно повернулась, и её холодные, почти бесцветные глаза вонзились в незваных гостей. Она выглядела истощенной, но в её осанке чувствовалась сталь, присущая только тем, кто привык выживать в одиночку там, где другие гибнут.

– Я ждала, когда патруль Грозового племени решится зайти так глубоко в Пустошь, – произнесла она, и её голос прозвучал как шелест сухой травы. – Но я не ожидала увидеть тебя, Разноликий. И твою... тень.

Птицеед вышел вперед, его шерсть встала дыбом, делая его вдвое массивнее. Он оскалил зубы, демонстрируя желтоватые клыки.

– Ты не должна быть здесь, Сероликая, – прорычал он. – Ты была изгнана два сезона назад. Уходи, пока мы не решили, что твое присутствие — это угроза, требующая немедленного устранения.

Сероликая издала короткий, сухой смешок, который больше походил на кашель.

– Угроза? Посмотри вокруг, Птицеед. Единственная угроза здесь — это то, что просыпается под этими камнями. Вы пришли за ответами, не так ли? Разве не поэтому Разноликий видит сны, в которых его белая половина тонет в крови, а черная — в ослепительном свете?

Разноликий дернулся, словно его ударили. Его зеленые глаза расширились.

– Откуда ты... откуда ты знаешь о моих снах? – Его голос дрогнул, нарушая привычную маску спокойствия.

– Потому что я вижу ту же тьму, – Сероликая сделала шаг навстречу, игнорируя предупреждающее рычание Птицееда. – Только я не закрываю глаза, когда она приходит.

– Хватит загадок! – Птицеед ударил лапой по земле, выбив искру из камня. – Говори прямо, или мы силой уведем тебя к границе. Ты нарушаешь закон, находясь здесь.

– Закон? – Кошка обвела лапой руины. – Здесь нет законов племен. Здесь правит только голод и память. Вы ищете причину, по которой дичь уходит из леса? Посмотрите на эти следы.

Она отошла в сторону, открывая вид на то, что лежало в тени стены. Разноликий и Птицеед подошли ближе, и их охватил ужас. На земле лежали останки крупного кролика, но они не были похожи на обычную добычу. Тушка была иссушена, словно из неё выпили саму жизнь, а на костях виднелись странные, неестественно мелкие отметины зубов.

– Это не лиса и не барсук, – прошептал Разноликий, обнюхивая воздух. – Запах... он пахнет гнилью и чем-то химическим. Чем-то, что не принадлежит лесу.

– Это тени, которые вышли из-под земли, – Сероликая подошла вплотную к Разноликому, так что их плечи почти соприкоснулись. – И они ищут того, кто разделен так же, как этот мир.

Птицеед вклинился между ними, оттесняя серую кошку своим мощным корпусом.

– Не слушай её, Разноликий. Она сошла с ума в своем изгнании. Она пытается запугать нас, чтобы мы оставили её в покое.

– Ты действительно так думаешь, полосатый? – Сероликая прищурилась. – Тогда объясни мне, почему твои собственные шрамы начали ныть вчера на закате, когда небо стало цвета перезрелой вишни?

Птицеед замер. Его хвост нервно дернулся. Он ничего не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов.

– Мы должны вернуться в лагерь, – твердо сказал Разноликий, хотя его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. – Мы доложим обо всем предводителю. Сероликая, если ты знаешь больше, ты должна пойти с нами.

– В лагерь? – Она снова усмехнулась. – Чтобы меня заперли в пещере для пленников или сразу перегрызли горло? Нет. Мое место здесь, на границе миров. Но помни, Разноликий: когда твои две половины начнут спорить, какая из них настоящая — беги. Беги туда, где нет теней.

– О чем ты говоришь? – Разноликий сделал шаг к ней, но в этот момент сверху послышался грохот.

Огромный кусок бетона, висевший на честном слове, сорвался и рухнул прямо туда, где мгновение назад стояла Сероликая. Поднялось облако густой серой пыли, забивая ноздри и глаза. Птицеед закашлялся, прикрывая морду лапой.

– Сероликая! – крикнул Разноликий, бросаясь к завалу.

Когда пыль немного осела, они увидели лишь груду камней. Кошки нигде не было. Она исчезла так же внезапно, как и появилась, словно действительно была частью тумана.

– Ушла, – выдохнул Птицеед, отряхивая свою пушистую шубу от крошки. – Она всегда была скользкой, как угорь.

– Она не ушла, Птицеед, – Разноликий посмотрел на свои лапы: одна была белой в серой пыли, другая — черной, покрытой грязью. – Она просто вернулась в свою стихию. Но она права в одном... что-то меняется. И это «что-то» уже здесь.

Он посмотрел на небо. Тучи сгущались, и в их просветах мелькало нечто, подозрительно похожее на очертания огромных крыльев, но когда он моргнул, видение исчезло.

– Пойдем, – Птицеед подтолкнул его носом в бок, его голос смягчился. – Нам нужно добраться до леса до темноты. В этих руинах ночью оживают старые страхи.

– Ты прав, – Разноликий в последний раз взглянул на место, где стояла Сероликая. – Но я боюсь, что лес больше не является безопасным местом.

Они двинулись в обратный путь, два воина, чьи судьбы были переплетены так же тесно, как узоры на их шерсти. А за их спинами, в глубине развалин, чьи-то бесцветные глаза продолжали следить за каждым их шагом, провожая их до самой границы живого леса.

– Разноликий, – позвал Птицеед, когда они уже подходили к межевым камням.

– Да?

– Если то, что она сказала про твои сны... если это правда. Почему ты не сказал мне? Мы ведь напарники.

Разноликий остановился и посмотрел на друга. Его зеленое око в черной шерсти сверкнуло странным блеском.

– Потому что в этих снах, Птицеед, ты — тот, кто толкает меня в бездну.

Тишина, последовавшая за этими словами, была тяжелее, чем упавший бетон. Птицеед открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли у него в горле. Он лишь молча кивнул, и они продолжили путь, разделенные не только цветом шерсти, но и тенью сомнения, которую так умело посеяла Сероликая.

Ветер донес со стороны руин тихий, едва слышный шепот, который мог быть просто игрой воображения:

– Граница прорвана...

Но коты уже не слышали. Они бежали к лесу, где их ждали уютные подстилки и тепло племени, еще не зная, что мир, который они знали, начал рушиться в ту самую секунду, когда они встретили кошку с маской на лице.