Ты мой рай

Гул бунта всё ещё стоял в ушах Вики, смешиваясь с шумом штормового моря за бортом. На палубе «Чёрного Марша» царил хаос: звон сабель, пьяные крики и предсмертные хрипы. Но здесь, в капитанской каюте, время словно застыло в липком, кровавом кошмаре.

Вика сжалась в углу на полу, прикрывая наготу дрожащими руками. Её отец, капитан, чьё сердце давно превратилось в кусок чёрного угля, лежал неподвижно у порога. Пуля, выпущенная человеком, которого она привыкла считать просто тенью своего отца, оборвала его жизнь в тот момент, когда он собирался совершить самое страшное преступление против собственной плоти и крови.

Паша — или Лёха, как его называли в портовых кабаках, — тяжело дышал, прислонившись спиной к дубовой двери. Его каштановые волосы были спутаны, щетина перепачкана пороховой гарью, а на губе, прямо поверх старого шрама, выступила свежая кровь. Но хуже всего была рана на животе. Он прижимал к ней ладонь, и сквозь пальцы толчками вырывалась алая, густая жидкость, заливая его поношенную рубаху и пол.

– Паша! – Вика вскрикнула, забыв о собственном стыде, и бросилась к нему.

Она подхватила его под руки. Несмотря на хрупкое телосложение, страх за единственного человека, который её защитил, придал ей сил. Она дотащила его до широкой капитанской кровати и помогла лечь на измятые простыни.

– Тише, тише... – шептала она, её голос дрожал. – Потерпи немного, хорошо? Я сейчас всё сделаю.

Паша судорожно вцепился в подушку, его лицо побелело, а глаза, обычно спокойные и проницательные, затуманились от боли. Вика металась по каюте, отыскивая иглу, нитки и крепкий ром. Она даже не замечала, что до сих пор остаётся полностью обнажённой; в этот момент её добрая, открытая душа видела только страдание человека, спасшего её от ада.

– Знаешь... – начала она, пытаясь отвлечь его разговором, пока её пальцы судорожно вдевали нитку в игольное ушко. – Я тебе много раз говорила, что мне девятнадцать. Я всегда была честна с тобой. Но ты... ты никогда не говорил, сколько тебе лет.

Паша с трудом разомкнул губы, его дыхание было свистящим.

– Тридцать... – выдохнул он, сильнее сжимая край одеяла. – Старый пёс для такой... такой, как ты.

Вика горько усмехнулась, подсаживаясь к нему ближе. Она осторожно отвела его руку от раны. Увидев рваные края плоти, она на мгновение замерла, её сердце пропустило удар. Слишком много крови. Слишком глубоко.

– Я так тебе благодарна, Паша, – прошептала она, поливая рану ромом.

Он вздрогнул всем телом, из горла вырвался приглушённый стон.

– Помнишь, когда мы были в том храме на берегу? – продолжала она, стараясь не смотреть в его полные муки глаза. – Мне было так неловко... А ты сказал жрецам, что я твоя дочь. Чтобы они помогли мне, чтобы не тронули. Спасибо тебе за это. Ты всегда меня оберегал.

Она начала шить. Каждый стежок отзывался в её собственном сердце. Паша дергался, его пальцы до белизны суставов впивались в подушку, но он не издал ни звука, лишь тяжело хрипел. Вика плакала, слезы капали на его кожу, смешиваясь с кровью, но она не останавливалась, пока последний узел не был затянут.

– Паша? Паша, ты живой? – она судорожно гладила его по растрёпанным волосам, заглядывая в лицо.

Он приоткрыл глаза. Его рука, тяжелая и горячая, медленно поднялась. Он словно хотел коснуться её, огладить изгиб бедра или ягодицы, но в последний момент пальцы замерли в воздухе и бессильно упали на покрывало.

– Прости... Ви-ка... – прохрипел он, и в его взгляде отразилась невыносимая горечь. – Я такой же... такой же плохой человек, как они все. В глазах... темнеет.

– Нет! Не смей так говорить! – вскрикнула она.

Вика схватила его ладонь и с силой прижала к своей обнажённой груди, надеясь, что тепло её сердца удержит его в этом мире.

– Пожалуйста, Паша, не уходи от меня! Прошу, останься! Ты единственный, кто мне нужен!

Она заметила, как его взгляд на мгновение сфокусировался, скользнул по её телу, и почувствовала, как его мужская природа отозвалась на её близость даже на пороге смерти.

– Прости, Вика... – едва слышно произнес он и обмяк, проваливаясь в глубокое беспамятство.

Тишина каюты прерывалась лишь всхлипами девушки и отдалёнными криками бунтовщиков. Вика сидела рядом с ним, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Она смотрела на его бледное лицо и понимала, что не может его потерять. В её голове, затуманенной стрессом и отчаянием, родилась безумная, дикая мысль. Она слышала от старых матросов, что жизнь можно «вызвать» обратно, если дать телу стимул, если заставить кровь бежать быстрее.

Прошло время. Паша медленно возвращался из небытия. Первым, что он почувствовал, было странное, влажное тепло и тихие, хлюпающие звуки. Он с трудом разомкнул веки.

Зрение сфокусировалось не сразу. Он увидел склонённую голову Вики, её чёрные волосы рассыпались по его бедрам. Она, захлёбываясь слезами и действуя почти инстинктивно, пыталась ласками вернуть его к жизни, прикасаясь губами и языком к самому сокровенному.

– Что... что ты делаешь? – его голос был едва слышным, полным шока.

Вика резко отстранилась, подняв на него заплаканное, испуганное лицо. Её губы дрожали.

– Я... я не знаю, – прорыдала она, закрывая лицо руками. – Я просто хотела, чтобы ты проснулся! Чтобы ты пришёл в себя и не умирал! Прости меня, Паша... Прости!

Она уткнулась лбом в его колено, сотрясаясь от рыданий. Паша смотрел на неё, и в его груди, где-то глубже раны от пули, что-то окончательно надломилось. Он протянул дрожащую руку и на этот раз не отстранился, а мягко положил ладонь на её голову.

– Глупая... добрая душа, – прошептал он, и в его глазах впервые за много лет блеснули слезы. – Живой я. Благодаря тебе, живой.

За окном каюты начинался рассвет, окрашивая неспокойное море в цвета крови и золота, знаменуя начало новой, пугающей, но общей для них двоих жизни.