Мне страшно

Запах пороха, солёной воды и меди — густой, удушливый запах смерти — заполнил каюту. Вика дрожала всем телом, её пальцы, перепачканные в тёплой, липкой крови, скользили по бледной коже Паши. Бунт на корабле утих так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь горы трупов и тишину, прерываемую лишь скрипом мачт.

Она всё ещё была обнажена. Тонкая кожа покрылась мурашками от холодного морского воздуха, врывающегося в разбитое окно, но Вика не замечала этого. В её глазах, расширенных от ужаса, отражался только он — человек, который только что застрелил её собственного отца, чтобы спасти её от неминуемого позора и боли.

Паша, или Лёха, как он иногда называл себя в моменты редкой откровенности, лежал на окровавленных простынях. Его лицо, обычно спокойное и волевое, сейчас было искажено гримасой страдания. Щетина казалась ещё темнее на фоне смертельной бледности, а шрам на губе побелел. Он прижимал руку к животу, но кровь всё равно просачивалась сквозь пальцы, заливая одеяло.

– Потерпи немного, хорошо? – прошептала Вика, её голос сорвался на всхлип. – Пожалуйста, Паша, не закрывай глаза.

Она схватила иглу и суровую нить, которые всегда держала при себе для починки парусов. Руки ходили ходуном, но внутри неё вдруг проснулась та самая решимость, которая отличает дочь пирата от обычной девчонки. Она должна была спасти его. Любой ценой.

– Знаешь, я тебе много говорила, что мне девятнадцать, – начала она, пытаясь отвлечь его и себя от кошмара, происходящего прямо сейчас. – Но ты так и не сказал, сколько тебе лет.

Паша тяжело вздохнул, его грудь вздымалась с трудом. Он вцепился в подушку, костяшки пальцев побелели.

– Мне тридцать, – прохрипел он, едва шевеля губами. – Старик по сравнению с тобой, маленькая Вика…

– Ты не старик! – вскрикнула она, делая первый стежок.

Паша вздрогнул, его тело выгнулось дугой от резкой боли. Он издал приглушённый стон, но не оттолкнул её. Вика видела, как капли пота выступили у него на лбу, как растрёпанные каштановые волосы прилипли к вискам. Она шила, стараясь игнорировать тот факт, что её грудь касается его плеча, что она абсолютно беззащитна и нага перед ним.

– Я тебе так благодарна, – продолжала она, глотая слёзы. – Мне было очень неловко тогда, в храме. Когда ты сказал богам, что я твоя дочь… чтобы они смилостивились и помогли мне. Спасибо тебе за это.

Она медленно, с бесконечной нежностью взяла его руку, чтобы убрать её от раны и закончить работу. Увиденное заставило её сердце пропустить удар. Рана была глубокой, рваной, края плоти разошлись, обнажая внутренности. Крови было слишком много.

– О боже… – выдохнула она, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. – Паша, ты только живи. Слышишь? Не смей умирать!

Она судорожно гладила его по голове, пока завершала последний узел. Паша смотрел на неё мутным взглядом. Его рука непроизвольно дернулась, он хотел коснуться её, почувствовать тепло её кожи, возможно, даже опуститься ниже, к её бедрам, но вовремя остановился. Пальцы лишь слегка задели её бедро, прежде чем бессильно упасть на кровать.

– Прости, Ви… Вика… – его голос становился всё тише, слова сливались в неразборчивый шепот. – Я такой же плохой человек… ничем не лучше их…

– Нет, не говори так! – она плакала в голос, прижимаясь к его руке.

– В глазах… темнеет… – выдохнул он.

Вика в панике схватила его ладонь и прижала её к своей груди, надеясь, что стук её сердца вернёт его к жизни, даст ему сил бороться.

– Пожалуйста, Паша, не уходи от меня! Прошу! Ты единственный, кто у меня остался!

Она заметила, как его тело отозвалось на её близость даже в таком состоянии. Инстинкты жизни боролись в нём со смертью.

– Прости, Вика… – это было последнее, что он сказал, прежде чем его голова бессильно откинулась на подушку, и он провалился в глубокий, тяжёлый обморок.

Прошло несколько часов. Тишина в каюте стала давящей. Вика сидела рядом с ним, потерянная и сломленная. Слова отца, сказанные перед смертью, эхом отдавались в её голове: «Ты шлюха, ты должна рожать детей…»

Мысль о том, что она может носить под сердцем плод этого безумия, заставляла её внутренности сжиматься от отвращения. Она коснулась своего живота, чувствуя холод и пустоту. Если она беременна от собственного отца, то она проклята. Но Паша… Паша был её светом.

Когда Паша начал приходить в себя, первое, что он услышал, были странные, влажные звуки. Хлюпанье и чавканье, доносившееся откуда-то снизу. Он с трудом приоткрыл веки, голова гудела, словно по ней ударили молотом.

Он опустил взгляд и замер. Вика, всё ещё нагая, с распущенными чёрными волосами, закрывающими её лицо, ласкала его. Она делала это неумело, отчаянно, словно пытаясь вложить в это действие всю свою нерастраченную нежность и страх потери.

– Вика? – его голос прозвучал как треск ломающегося льда. – Что ты… что ты делаешь?

Она резко отстранилась, её лицо было залито слезами, глаза покраснели от долгого плача.

– Я не знаю! – вскрикнула она, закрывая лицо руками. – Я просто хотела, чтобы ты пришёл в себя! Я думала, если ты почувствуешь… почувствуешь жизнь, ты не умрёшь! Прости меня, Паша! Прости!

Она зарыдала, свернувшись калачиком на краю кровати. Паша смотрел на неё, и в его груди что-то болезненно сжалось — не от раны, а от жалости к этой девочке, которую жизнь ломала с такой жестокостью.

– Иди сюда, – тихо сказал он, превозмогая боль в животе.

Она подняла на него полные боли глаза.

– Я знаю… папа сказал, что я шлюха… что я должна рожать… – она снова коснулась своего живота, и её голос дрогнул. – Паша, мне кажется… мне кажется, я беременна от отца.

В каюте повисла мертвая тишина. Паша смотрел на неё, и в его глазах медленно разгоралось пламя — не гнева на неё, а ледяной ярости по отношению к миру, который допустил такое. Он протянул руку и накрыл её ладонь своей.

– Ты не шлюха, Вика, – твердо произнес он, глядя ей прямо в душу. – И ты больше не его дочь. Ты — это ты. И пока я дышу, никто и никогда больше не посмеет причинить тебе боль. Даже твоё собственное прошлое.

Он притянул её к себе, игнорируя вспышку боли в зашитой ране. Вика прижалась к его груди, пряча лицо в изгибе его шеи, и впервые за долгое время почувствовала, что, возможно, этот кровавый рай — всё же рай, потому что в нём есть он.