Мой рай

Запах соли, гнили и старого дерева смешивался с удушливым, металлическим ароматом свежей крови. Корабль содрогался, словно раненый зверь, а крики бунтовщиков снаружи постепенно сменялись зловещей тишиной, прерываемой лишь плеском волн о борта.

Паша лежал на узкой кровати, тяжело и хрипло дыша. Его каштановые волосы, обычно растрёпанные и непослушные, теперь слиплись от пота и грязи. Шрам на губе побелел, выделяясь на фоне землистого лица, покрытого густой щетиной. Он прижимал ладонь к животу, но алая жидкость всё равно просачивалась сквозь пальцы, заливая одеяло.

Вика, дрожа всем телом, склонилась над ним. На ней не было ничего, кроме обрывков её платья из грубых картофельных мешков, которое едва прикрывало наготу. Всего несколько минут назад её мир рухнул: слова отца — того самого «главного марша», который только что был застрелен этим израненным мужчиной — до сих пор звенели в ушах. «Приёмная... Спермаприемник...» Эти слова резали больнее любого ножа.

– Потерпи немного, хорошо? – прошептала она, сглатывая слёзы. – Я... я сейчас всё сделаю.

Она нашла иглу и суровую нитку. Её пальцы, тонкие и нежные, были перепачканы в его крови. Вика совершенно забыла о том, что она обнажена перед ним; в этот момент страх потерять единственного человека, который заступился за неё, перевешивал любой стыд.

– Знаешь, я тебе много говорила, что мне девятнадцать, – начала она, пытаясь отвлечь его и себя от ужаса происходящего, пока игла протыкала кожу. – Но ты так и не сказал, сколько тебе.

Паша судорожно вцепился в подушку, его челюсти были сжаты так сильно, что, казалось, зубы вот-вот раскрошатся.

– Мне... тридцать, – выдохнул он сквозь стон.

– Я тебе так благодарна, – продолжала Вика, её голос дрожал, но руки работали уверенно. – Мне было так неловко, когда мы пришли в храм... Помнишь? Ты сказал богам, что я твоя дочь, чтобы они помогли мне. Спасибо тебе за это.

Она осторожно отвела его руку, чтобы лучше видеть рану. Вид разорванной плоти заставил её сердце пропустить удар. Паша вздрогнул, его тело выгнулось от боли, и новый поток крови окрасил её пальцы.

– Паша! Ты живой? – вскрикнула она, судорожно гладя его по голове, убирая мокрые пряди со лба.

Он открыл глаза, мутные от боли и потери крови. Его рука непроизвольно двинулась вниз, он хотел коснуться её, почувствовать тепло её кожи, но вовремя остановился.

– Прости... Ви-Вика... – прохрипел он, глядя на неё с невыносимой горечью. – Я такой же плохой человек... В глазах темнеет...

– Нет, не говори так! – Вика заплакала, её слёзы падали прямо на его грудь. Она схватила его слабеющую руку и прижала к своему сердцу. – Пожалуйста, Паша, не уходи от меня! Прошу...

Она заметила, как его тело отозвалось на её близость, несмотря на смертельную рану. Животный инстинкт выживания и близость смерти сплелись в одно целое.

– Прости, Вика... – прошептал он и обмяк, проваливаясь в глубокий, тяжёлый обморок.

Тишина каюты наполнилась только её всхлипами. Вика смотрела на него, понимая, что если он умрёт, она останется одна в этом мире, где её считали лишь вещью. В голове пульсировали слова отца. Шлюха. Приёмная.

Прошло время, которое казалось вечностью. Паша начал приходить в себя от странных, влажных звуков. Чавканье и хлюпанье ворвались в его сознание, заставляя веки тяжело подняться. Размытый силуэт Вики колыхался перед глазами. Он почувствовал тепло и влагу в паху.

– Что ты... что ты делаешь? – голос его был едва слышен.

Вика отстранилась, её лицо было красным от смущения и слёз, губы блестели.

– Я не знаю... – всхлипнула она, закрывая лицо руками. – Я хотела, чтобы ты пришёл в себя. Я испугалась, что ты остываешь... Прости меня, Паша!

Она зарыдала, свернувшись калачиком рядом с ним.

– Папа сказал... сказал, что я должна рожать детей. И мне кажется... я... я беременна от него, – она с ужасом коснулась своего живота, который выглядел неестественно округлившимся для её хрупкого телосложения.

Паша, преодолевая жуткую боль, притянул её к себе. Его рука легла на её живот. Он был твёрдым и горячим.

– Мы что-нибудь придумаем, – прошептал он, хотя сам не верил в свои слова.

Внезапно Вика выгнулась. Её лицо исказилось в страшной гримасе, а из горла вырвался хриплый, надрывный крик.

– Паша! Что это?! А-а-а-а! – кричала она, вцепляясь ногтями в его плечи.

Судорога прошла по её телу, сменяясь тяжёлыми, ритмичными стонами. Она начала тужиться, её лицо побагровело, а на лбу выступил крупный пот.

– Больно! Как же больно! – стонала она, теряя связь с реальностью.

Паша, забыв о собственной ране, которая снова начала кровоточить, рывком пересадил её на кровати. Он раздвинул её колени, его руки дрожали.

– Дыши, Вика, дыши! – командовал он, хотя его самого мутило от слабости.

То, что он увидел, заставило его похолодеть. Это не были обычные роды. Всё происходило слишком быстро, слишком неестественно, словно проклятие старого марша начало сбываться прямо здесь, в этой пропитанной кровью каюте.

– Паша, помоги мне! – взмолилась она, и в этот момент новая волна боли захлестнула её, заставляя выталкивать то, что зрело внутри неё вопреки всем законам природы.