Мне страшно

Комната тонула в вязком, тяжелом полумраке, который казался Онни почти осязаемым. Под плотным одеялом было невыносимо жарко, пот смешивался со слезами, превращаясь в липкую корку на щеках, но он не смел высунуться. Каждый шорох за дверью отзывался в его измученном теле острой, пульсирующей болью. Его внутренности словно горели, а кожа, и без того изувеченная старыми ожогами, теперь казалась чужой и оскверненной.

Онни сжался в крошечный комок, прижимая к груди своих единственных верных друзей — двух плюшевых акул. Только они не могли его предать. Только они не смеялись, когда он умолял остановиться.

– Прошу, отстаньте от меня… насильники… – прошептал он в пустоту, и его голос сорвался на хрип. – Те парни на улице были правы. Я просто кукла. Секс-кукла. Почему меня используют как тряпку?

Ему казалось, что он чувствует запах их пота, слышит их тяжелое дыхание и тот самый смех — низкий, грубый, который раньше казался ему признаком силы и защиты, а теперь стал звуком его личного ада. Деуз, лидер, которому он доверял больше, чем себе. Окси, его лучший друг, чье рычание раньше вызывало лишь улыбку. Братья-близнецы, Фредерико и Натаниэль. Все они превратились в монстров.

– Я такое дерьмо… – Онни сильнее зажмурился, чувствуя, как гнилостная горечь подступает к горлу. Его больные органы, и так едва справлявшиеся с жизнью, теперь, казалось, окончательно отказывали. – Просто уйдите… я боюсь вас всех. Почему вы это сделали? За что?

Он вспомнил, как Деуз нежно разминал его спину всего день назад. Как он доверился ему, признался в самом сокровенном, надеясь на поддержку. «Я гей», — сказал он тогда, закрыв глаза от страха. И вместо понимания он получил насилие. Они смеялись. Они брали его по очереди, не обращая внимания на его хрупкость, на его анорексичное тело, которое едва держалось на ногах.

– Я думал, мы друзья, – всхлипнул он, кусая губы до крови своими острыми зубами. – А вы просто уроды. Настоящие монстры. Я просто хотел быть нормальным… полезным для группы…

Дверь скрипнула. Звук был тихим, но для Онни он прозвучал как выстрел. Он замер, перестав дышать, надеясь, что если он не будет двигаться, его не заметят. Но шаги приближались — тяжелые, уверенные.

– Онни? – раздался хриплый голос Окси. В нем не было привычной агрессии, только странная, давящая тяжесть.

Онни еще сильнее зарылся под одеяло, чувствуя, как дрожат его обугленные руки. Боль в животе усилилась, став почти невыносимой.

– Уходи… – выдавил он. – Пожалуйста, уйди.

Матрас прогнулся под тяжелым весом. Онни почувствовал, как большая, мозолистая ладонь легла поверх одеяла, прямо там, где была его голова. Окси начал медленно, почти ласково поглаживать его.

– Прости меня, – тихо сказал Окси, и в его голосе послышалось то самое «р», которое он всегда выговаривал с трудом, когда нервничал. – Я не хотел… я не знаю, что на нас нашло. Мы… мы просто не смогли остановиться.

– Не хотели? – Онни резко откинул край одеяла, являя миру свое бледное, исплаканное лицо. Его зеленые глаза горели лихорадочным, безумным блеском. – Вы смеялись! Я просил, я плакал, а вы продолжали! Ты, Окси… ты мой лучший друг. Ты ненавидел геев, ты презирал их, а потом сам стал тем, кто сделал это со мной.

В дверях показался Деуз. Его обычно жизнерадостное лицо было мрачным, голубые глаза, которые Онни так любил, теперь казались холодными льдинами. За ним маячили фигуры Фредерико и Натаниэля. Они стояли молча, как судьи на процессе, где приговор уже был приведен в исполнение.

– Малыш, послушай, – начал Деуз своим басистым, обволакивающим голосом. – Мы все на взводе. Группа, стресс… ты просто такой хрупкий, такой… особенный. Мы сорвались.

– Особенный? – Онни издал сухой, лающий смех, переходящий в кашель. – Вы превратили меня в мусор. У меня всё болит. Внутри… там всё гниет, Деуз. Вы добили меня. Я больше не могу быть вашей игрушкой. Я не хочу больше чувствовать эту боль.

Онни резко вскочил с кровати. Его шатало, анорексичное тело казалось прозрачным в свете луны, пробивающемся сквозь грязное окно. Прежде чем кто-то успел среагировать, он метнулся к тумбочке, где лежал старый складной нож, которым он подтачивал медиаторы.

– Онни, положи нож, – Деуз сделал шаг вперед, выставив руки перед собой. Его голос дрогнул. – Давай просто поговорим. Мы всё исправим. Купим тебе лекарства, найдем врача…

– Исправите? – Онни прижал лезвие к своему горлу. Его руки больше не дрожали. Наступила странная, пугающая ясность. – Вы не можете исправить то, что уже мертво. Я любил вас. Вы были моей семьей. А теперь… теперь я вижу только монстров.

– Онни, не надо, – прорычал Окси, делая попытку броситься вперед, но парень надавил сильнее, и тонкая полоска крови украсила его шею.

– Не подходите! – вскрикнул Онни. – Вы хотели зрелищ? Вы хотели пользоваться мной? Смотрите же. Это последнее, что вы от меня получите.

Он вспомнил костер, в который его когда-то толкнули. Помнил боль, пожирающую кожу. Но та боль была ничем по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас в груди. Он посмотрел на Деуза, на его красивые голубые глаза, и впервые не увидел в них спасения.

– Я больше не буду обузой, – прошептал он.

Одним резким, рваным движением он провел лезвием по горлу.

Тишина в комнате взорвалась звуком, который невозможно забыть — свистящим всхлипом воздуха и фонтаном ярко-алой крови, брызнувшей на светлые обои и одеяло.

– НЕТ! – взревел Окси, бросаясь к нему, но было поздно.

Онни почувствовал странную легкость. Боль в животе, гниль в органах, жжение на руках — всё начало отступать, смываемое нарастающим холодом. Он видел, как Деуз побледнел, становясь почти серым, как Фредерико закрыл рот руками, а Натаниэль отвернулся, не в силах смотреть.

Мир начал тускнеть. Онни падал, но не чувствовал удара о пол. Он чувствовал только, как чьи-то руки — кажется, это был Окси — судорожно пытаются зажать рану, как горячие слезы басиста капают ему на лицо.

– Живи, слышишь, ты, придурок, живи! – кричал Окси, его голос срывался на рыдания. – Мы всё изменим! Пожалуйста!

Но Онни уже не слышал. Он видел только тихую, спокойную темноту, где не было ни боли, ни предательства, ни кошмаров. В этой темноте он снова был просто мальчиком с гитарой, у которого впереди была вся жизнь, и никто не мог его коснуться.

Сознание окончательно угасло, оставив в комнате лишь четверых «монстров», которые в один миг осознали, что их «игрушка» была единственным, что делало их людьми.

Деуз опустился на колени рядом с телом, глядя на свои руки, испачканные в крови того, кого он клялся защищать. Он поднял глаза на Окси, который продолжал раскачивать Онни, умоляя его проснуться.

– Мы убили его, – тихо произнес Деуз, и этот шепот был страшнее любого крика. – Мы сами его убили.

За окном начинался рассвет, но для Кошмаров солнце больше никогда не должно было взойти.