Ругается

Хёнджин не помнил, когда в последний раз видел солнечный свет. В этом подвале, обставленном с пугающей роскошью, время превратилось в густой, липкий кисель. Стены, обитые мягким тёмным бархатом, поглощали любые звуки, кроме его собственного прерывистого дыхания и тяжёлых шагов тех, кто держал его здесь.

Дверь скрипнула, и Хёнджин невольно сжался на огромной кровати, подтягивая к груди шёлковую простыню. Металлические браслеты на его запястьях тихо звякнули. Это был Чан. Лидер их маленького, безумного культа, человек, чей голос всегда звучал успокаивающе, даже когда он отдавал самые жестокие приказы.

– Ты всё ещё дрожишь, Джинни, – произнёс Чан, присаживаясь на край матраса. Его рука, тёплая и влажная, легла на бледное колено Хёнджина. – Разве мы не дали тебе всё, о чём можно мечтать?

– Я хочу домой, – прошептал Хёнджин, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Пожалуйста, Чан... Я же парень, зачем я вам? Почему вы это делаете?

Чан лишь мягко улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла – только ледяная одержимость.

– Потому что ты – искусство, – ответил он, проводя большим пальцем по скуле пленника. – А искусству место в галерее, за надёжным стеклом. Ты слишком красив, чтобы принадлежать этому грязному миру. Ты принадлежишь нам.

Дверь распахнулась шире, и в комнату вошли остальные. Чанбин, чьи плечи казались ещё шире в полумраке, и Минхо, чей взгляд всегда был полон нескрываемого садистского любопытства. Следом за ними проскользнул Хан, чьё лицо выражало странную смесь обожания и вины.

– Опять он плачет? – Минхо подошёл ближе, бесцеремонно хватая Хёнджина за подбородок и заставляя смотреть себе в глаза. – Тебе не надоело, куколка? Мы ведь любим тебя. Каждое наше прикосновение – это доказательство.

– Это не любовь, – всхлипнул Хёнджин, пытаясь отвернуться, но пальцы Минхо впились в кожу сильнее. – Это насилие. Вы издеваетесь надо мной...

– Мы учим тебя чувствовать, – подал голос Чанбин, расстегивая верхние пуговицы своей рубашки. – Мир снаружи серый и скучный. А здесь... здесь каждый твой стон, каждая слеза – это жизнь. Ты никогда не чувствовал себя таким живым, как под нами, признай это.

Хёнджин зажмурился. Он помнил ту ночь, когда его похитили. Он просто возвращался из студии, уставший, с мечтами о горячем душе. А потом – удар, темнота и это бесконечное безумие. Они не просто использовали его тело, они ломали его волю, день за днём превращая его жизнь в череду боли и извращённого наслаждения.

– Подойди сюда, Хани, – позвал Чан.

Хан послушно приблизился. Он был самым мягким из них, иногда он приносил Хёнджину сладости или читал книги, но в его глазах горел тот же огонь, что и у остальных. Он опустился на колени перед кроватью и взял свободную руку Хёнджина, покрывая её поцелуями.

– Мне жаль, что тебе больно, – прошептал Хан, глядя снизу вверх. – Но я не могу позволить тебе уйти. Ты – наше солнце, Джинни. Без тебя мы просто тени.

– Вы монстры, – выдохнул Хёнджин, чувствуя, как Чанбин начинает развязывать пояс его халата.

– Мы те, кто оценил тебя по достоинству, – отрезал Чанбин. – И сейчас ты снова в этом убедишься.

Последующие часы слились в бесконечный кошмар. Хёнджин перестал считать, сколько раз его тело выгибалось от нежеланных ласк, сколько раз он выкрикивал их имена, умоляя остановиться или, наоборот, закончить это быстрее. Они действовали слаженно, как единый механизм, каждый знал, где у Хёнджина самые чувствительные места, как довести его до грани безумия, когда боль превращается в ослепляющую вспышку удовольствия, от которого хочется выть от омерзения к самому себе.

Минхо шептал ему на ухо грязные слова, пока Чан удерживал его руки над головой. Чанбин был груб, его движения были полны первобытной силы, а Хан плакал вместе с ним, целуя его солёные щеки, пока сам принимал участие в этом коллективном безумии.

Когда всё закончилось, Хёнджин лежал на смятых простынях, не в силах даже пошевелить пальцем. Его кожа горела, а внутри зияла пустота, которую невозможно было заполнить.

– Видишь? – Чан склонился над ним, вытирая пот с его лба. – Ты всё ещё здесь. С нами. И так будет всегда.

– Я ненавижу вас, – голос Хёнджина был едва слышным хрипом.

– Ненависть – это тоже чувство, – усмехнулся Минхо, поправляя одеяло. – Это лучше, чем безразличие. Со временем ты привыкнешь. Ты уже привыкаешь, Джинни. Твоё тело откликается на нас, даже если твой разум протестует.

Они начали уходить один за другим. Последним задержался Хан. Он поправил подушку под головой Хёнджина и тихо произнёс:

– Завтра я принесу те краски, о которых ты просил. Ты сможешь рисовать на стенах. Всё, что захочешь.

– Я хочу нарисовать выход, – ответил Хёнджин, закрывая глаза.

– Рисуй, – грустно улыбнулся Хан. – Но помни: в этой комнате нет дверей, которые ведут прочь от нас.

Когда дверь закрылась и щелкнул замок, Хёнджин остался в тишине. Он смотрел в потолок, где тени от светильников сплетались в причудливые узоры. Он был парнем, он был сильным, он должен был бороться. Но с каждым днём эта золотая клетка казалась всё более естественной средой обитания. Их любовь была ядом, их ласки – пыткой, но в этом извращённом мире он был единственным центром их вселенной.

Хёнджин свернулся калачиком, вдыхая смешанный аромат их парфюмов, оставшийся на его коже. Он ненавидел их. Он ненавидел себя. Но где-то в глубине души, там, куда он боялся заглядывать, рождалось пугающее осознание: он больше не знал, кем он был без этой боли и этой удушающей, больной любви.

– Помогите мне, – прошептал он в пустоту, зная, что никто не придет.

Стены молчали. Подвал хранил свои тайны. А завтра всё начнется сначала: поцелуи, слезы, насилие и шёпот о вечной преданности. В этом багровом мире Хёнджин был божеством, принесённым в жертву на алтарь чужой одержимости. И самое страшное было в том, что он начинал забывать вкус свободы, заменяя его металлическим привкусом крови на губах и теплом рук своих похитителей.