Знры Зеыдпв

В квартире стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов в гостиной. Хёнджин стоял посреди спальни, чувствуя, как прохладный воздух касается обнажённой кожи. Это было правилом, негласным законом этого дома: одежда — это привилегия, которой он лишался, как только переступал порог их общей крепости. Минхо считал, что скрывать такое тело — преступление, и Хёнджин, воспитанный в абсолютном подчинении, не смел перечить.

Его тело было аномалией, редким капризом природы. Хёнджин знал, что он мужчина, но внутри него скрывалась иная возможность — матка, готовая принять семя и взрастить жизнь. Эта особенность делала его уязвимым, особенным и полностью принадлежащим тому, кто называл себя его защитником и господином.

Послышался скрежет ключа в замке. Хёнджин вздрогнул, выпрямил спину и сложил руки за спиной, как его учили. Сердце забилось чаще, отдаваясь глухим стуком в ушах.

Минхо вошёл в комнату, не снимая пальто. Его взгляд, холодный и оценивающий, медленно скользнул по фигуре Хёнджина, задерживаясь на изгибах бёдер и тонкой талии.

– Ты сегодня послушный, – произнёс Минхо, проходя вглубь комнаты. – Даже не пытался набросить на себя халат?

– Нет, папочка, – голос Хёнджина слегка дрогнул. – Я ждал тебя.

Минхо подошёл вплотную, и от него пахло улицей, дорогим парфюмом и той властной уверенностью, которая всегда заставляла колени Хёнджина слабеть. Он протянул руку и грубо схватил Хёнджина за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза.

– Моя маленькая шлюшка, – прошептал он, и в этом слове не было оскорбления, только констатация факта владения. – Ты ведь знаешь, зачем ты здесь? Зачем природа наградила тебя этим женским даром?

– Чтобы принадлежать тебе, – послушно отозвался Хёнджин, прикрывая глаза от удовольствия, когда пальцы Минхо переместились на его шею, слегка сжимая её.

– Именно. Чтобы я мог брать тебя снова и снова, пока ты не наполнишься мной до краёв.

Минхо отпустил его и начал медленно раздеваться, не сводя глаз со своей добычи. Каждый предмет одежды, падающий на пол, приближал момент, которого Хёнджин одновременно боялся и жаждал. Он любил Минхо той болезненной, всепоглощающей любовью, которая стирает границы личности. Для него не существовало мира за пределами этих стен и этих рук.

– На колени, – скомандовал Минхо, когда остался в одних брюках.

Хёнджин мгновенно опустился на ковёр, чувствуя ворс под коленями. Он смотрел снизу вверх, обожая и трепеща. Минхо запустил руку в его длинные волосы, с силой потянув назад, открывая горло.

– Ты сегодня выглядишь особенно порочно, – Минхо усмехнулся, глядя на то, как Хёнджин тяжело дышит. – Знаешь, о чём я думал весь день? О том, как буду ебать тебя, пока ты не начнешь молить о пощаде.

– Пожалуйста, – выдохнул Хёнджин, подаваясь вперёд.

– Что «пожалуйста»? – Минхо слегка усилил хватку на волосах. – Говори чётко.

– Пожалуйста, папочка, возьми меня. Я хочу чувствовать тебя внутри.

Минхо удовлетворённо хмыкнул и, не выпуская его волос, подтолкнул к кровати. Хёнджин послушно перебрался на простыни, устраиваясь так, как нравилось старшему. Он знал каждое движение, каждый жест, который мог вызвать одобрение или гнев.

Когда Минхо вошёл в него, Хёнджин вскрикнул, выгибаясь дугой. Это всегда было резко, властно, без лишних прелюдий. Минхо не любил нежность, он предпочитал доминирование, утверждение своей силы над этим хрупким существом, способным выносить его дитя.

– Смотри на меня, – приказал Минхо, нависая сверху.

Хёнджин открыл затуманенные глаза, встречаясь с тёмным, почти чёрным взглядом. В этом взгляде была страсть, смешанная с какой-то первобытной собственнической яростью.

– Ты мой, – чеканил Минхо с каждым толчком. – Каждая твоя клетка. Твоя матка создана для моего семени. Ты понимаешь это?

– Да... ах... да, папочка! – Хёнджин вцепился пальцами в плечи Минхо, оставляя красные отметины. – Я твой... весь твой...

Движения становились всё быстрее и грубее. Хёнджин чувствовал, как внутри него всё горит, как пульсирует та самая скрытая часть его естества, откликаясь на каждое движение Минхо. Это было почти религиозное чувство — приносить себя в жертву на алтарь этой связи.

– Шлюшка, – рычал Минхо, теряя контроль. – Моя маленькая, грязная шлюшка.

Когда наступила разрядка, Хёнджин почувствовал, как горячая волна заполняет его изнутри. Он зажмурился, впитывая это ощущение, стараясь сохранить его как можно дольше. Минхо тяжело повалился на него, придавливая своим весом, не спеша отстраняться.

– Ты должен забеременеть, Хёнджин, – прошептал Минхо ему в ухо, и в его голосе впервые за вечер проскользнула странная, пугающая нежность. – Я хочу, чтобы ты носил моего ребёнка. Чтобы ты был привязан ко мне навсегда не только своим желанием, но и кровью.

Хёнджин ничего не ответил, лишь крепче обнял его, прижимаясь всем телом. Он знал, что это его судьба. Он был рождён для этого — быть тенью, быть сосудом, быть любимой игрушкой в руках человека, который заменил ему весь мир.

Спустя время Минхо поднялся и, не говоря ни слова, ушёл в душ. Хёнджин остался лежать на смятых простынях, глядя в потолок. Он чувствовал себя опустошённым и одновременно наполненным смыслом.

– Хёнджин, – позвал Минхо из ванной. – Принеси мне полотенце. И не вздумай ничего надевать.

– Иду, папочка, – отозвался он, поднимаясь с кровати.

Он шёл по коридору, чувствуя на себе следы недавней близости, и на его губах играла слабая, почти блаженная улыбка. В этой клетке, сплетённой из шёлка, боли и страсти, он был по-настоящему счастлив. Потому что здесь он принадлежал тому, кого любил больше жизни. И если ценой этой любви было его достоинство и свобода, он готов был платить её снова и снова, каждый день, до самого конца.