Bruce

Свет в гостиной всегда был приглушенным, создавая густые тени по углам просторной квартиры. Хёнджин стоял у панорамного окна, глядя на огни ночного Сеула. На нем не было ничего. Холодный воздух из кондиционера слегка касался его кожи, вызывая дрожь, но он не смел одеться. Это было правило, установленное Минхо. В этом доме Хёнджин существовал как объект, как редкая анатомическая аномалия, заключенная в красивую оболочку.

Входная дверь щелкнула, и послышались голоса. Хёнджин замер, выпрямляя спину. Он знал этот смех. Минхо вернулся не один.

– Опять стоишь у окна? – Голос Минхо прорезал тишину, холодный и властный. – Посмотри на него, разве это не жалкое зрелище?

Хёнджин обернулся. В дверях стояли четверо мужчин. Минхо, как всегда безупречный в своем дорогом костюме, и его верные друзья: Чан, Чанбин и Хан. У каждого из них за пределами этих стен была «правильная» жизнь — жены, которые ждали их к ужину, дети, которые делали уроки, безупречная репутация в обществе. Но здесь, за закрытыми дверями, социальные маски сбрасывались.

– Ты сегодня выглядишь особенно порочно, – произнес Чан, медленно проходя вглубь комнаты и бросая пиджак на диван. – Что, соскучился по нам?

Хёнджин опустил глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается. Его тело, обладающее редкой особенностью, о которой знали лишь немногие присутствующие, казалось, жило своей жизнью.

– Отвечай, когда к тебе обращаются, шлюха, – бросил Минхо, подходя ближе и грубо хватая Хёнджина за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.

– Да, папочка, – прошептал Хёнджин. Голос его дрожал.

– Он течет, – заметил Хан, усмехнувшись. Он подошел сзади, не стесняясь в жестах. – Смотрите, как он подготовился. Даже делать ничего не надо.

Чанбин молча наблюдал со стороны, расслабив узел галстука. В его глазах читалось холодное предвкушение. Для них Хёнджин был громоотводом, способом сбросить напряжение, накопленное в мире нормальности.

– Сухо дома? – спросил Чанбин, оглядывая лестницу на второй этаж.

– Я здесь, – раздался голос с лестницы.

Пятнадцатилетний Сухо спускался медленно, с тем же выражением лица, что и у его отца, Минхо. В его чертах уже проступала та же жесткость и уверенность. Он смотрел на Хёнджина не как сын на родителя, а как охотник на добычу. В этом доме биологические связи были извращены до неузнаваемости.

– Присоединяйся, – Минхо оттолкнул Хёнджина в сторону дивана. – Твой «отец» сегодня очень гостеприимен.

Хёнджин упал на мягкие подушки, чувствуя на себе взгляды пятерых мужчин. Ему было больно и стыдно, но глубоко внутри, в самых темных закоулках его сознания, это было единственное состояние, которое он знал. Он был их секретом, их общей собственностью.

– Ты сегодня тихий, – Чан опустился рядом, проводя рукой по волосам Хёнджина. – О чем думаешь? О том, как Чанбин завтра будет играть роль примерного семьянина на детском празднике? Или о том, как Хан будет целовать жену перед сном?

– Мне всё равно, – выдавил из себя Хёнджин, хотя это была ложь.

– Ложь, – отрезал Минхо, подходя к бару и наливая себе виски. – Тебе нравится знать, что ты — то, что они никогда не получат дома. Твоя матка — это их личный алтарь, на который они приносят свою грязь.

Сухо подошел к дивану и сел с другой стороны от Хёнджина. Его рука легла на бедро старшего.

– Ты обещал, что сегодня я буду первым, – сказал подросток, глядя на отца.

Минхо усмехнулся, делая глоток.

– Разве я когда-нибудь тебе отказывал? Бери, что хочешь. Он здесь только для этого.

Хан и Чанбин расположились в креслах напротив, наблюдая за происходящим. В комнате повисла тяжелая, душная атмосфера. Хёнджин чувствовал, как капли пота скатываются по спине. Он был заперт в этой реальности, в этой бесконечной петле унижения и странного, болезненного обладания.

– Начни, Сухо, – скомандовал Чанбин, его голос стал ниже. – Покажи нам, чему ты научился.

– Пожалуйста... – начал было Хёнджин, но взгляд Минхо заставил его замолчать.

– Никаких «пожалуйста», – холодно произнес Минхо. – Ты знаешь свое место. Ты — инструмент. Ты — пустота, которую мы заполняем.

Сухо придвинулся ближе, его движения были уверенными, лишенными юношеской неловкости. Он знал слабости Хёнджина, знал, как заставить его тело предавать разум.

– Смотри на меня, – приказал Сухо, притягивая Хёнджина к себе.

Остальные мужчины наблюдали, обмениваясь короткими фразами, словно обсуждали деловую сделку. Для них это было ритуалом, способом подтвердить свою власть и свою связь друг с другом через тело Хёнджина.

– Как думаешь, Чан, если его жена узнает об этом месте, она сойдет с ума сразу или постепенно? – лениво спросил Хан, наблюдая за движениями Сухо.

– Она никогда не узнает, – спокойно ответил Чан. – Для мира мы — столпы общества. А это... это просто гигиена души.

Минхо подошел к дивану, когда Хёнджин уже не мог сдерживать стоны. Он схватил Хёнджина за волосы, заставляя его запрокинуть голову.

– Ты слышишь их? – прошептал Минхо ему в самое ухо. – Они все здесь ради тебя. Потому что ты — единственное настоящее в их лживой жизни.

Хёнджин закрыл глаза, чувствуя, как реальность расплывается. Боль и странное, вывернутое наизнанку удовольствие смешивались в один неразличимый поток. Он был шлюхой, он был отцом, он был сосудом. Он был никем и всем одновременно.

– Моя дырочка... – сорвалось с его губ, когда Чанбин тоже поднялся со своего места, не в силах больше просто наблюдать.

– Да, она течет для нас, – грубо перебил его Чанбин. – И сегодня мы не уйдем, пока ты не будешь полностью заполнен.

Ночь в квартире только начиналась. За окнами продолжал шуметь город, миллионы людей спешили домой к своим семьям, не подозревая о том, какие демоны пируют в этом роскошном пентхаусе. Хёнджин знал, что завтра всё повторится: Минхо уйдет на работу, Сухо — в школу, а он останется здесь, в своей золотой клетке, ждать, когда хозяева вернутся, чтобы снова превратить его жизнь в бесконечный, липкий кошмар, от которого он уже не хотел просыпаться.