я могу залечить твои раны, но не сердце.

Первый день в новой школе всегда похож на приговор, особенно если твоя жизнь и так напоминает руины. Помни стояла перед массивными дверями московской гимназии, кутаясь в безразмерное худи, несмотря на то что в коридорах было довольно душно. Длинные рукава — её броня, её единственное спасение от лишних вопросов и жалостливых взглядов. Под тканью, на бледной коже запястий, зудели свежие полосы, напоминая о вчерашней ночной истерике.

Москва встретила её серым небом и равнодушными лицами. Переезд должен был стать «новым началом», как говорила мама, но Помни знала: от себя не убежишь, даже если сменишь часовой пояс.

— Итак, класс, внимание, — проскрежетал голос классного руководителя, Кейна, чьи глаза за толстыми линзами очков казались неестественно огромными. — Это наша новая ученица, Помни. Надеюсь, вы проявите дружелюбие. Садись на свободное место... Вон там, к Джексу.

Помни сглотнула. В заднем ряду, развалившись на стуле так, будто он владел этим зданием, сидел высокий парень с копной растрёпанных фиолетовых волос и вызывающей ухмылкой. Его взгляд, острый и насмешливый, мгновенно пригвоздил её к месту.

Она медленно прошла к парте, стараясь не смотреть по сторонам. Едва она опустила сумку на пол, как услышала тихий, тягучий голос:

— Ого, ещё одна жертва системы. Ты чего такая дёрганая, мелкая? Тебя по дороге сюда собаки не покусали?

Помни резко повернула голову. В её глазах, обычно полных тревоги, вспыхнул огонёк раздражения.

— Отвали, — бросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Джекс приподнял бровь, явно не ожидая такого резкого отпора от «тихони». Его ухмылка стала шире, обнажая зубы.

— Ого, колючая. Мне нравится. Я Джекс, местный кошмар. А ты, судя по виду, профессиональная страдалица.

— А ты, судя по всему, профессиональный клоун, — огрызнулась Помни, доставая тетрадь.

Весь урок Джекс не давал ей покоя. Он толкал её локтем, воровал ручку и шептал едкие комментарии о её мешковатой одежде.

— Тебе не жарко в этом чехле для танка? — шепнул он, когда Кейн отвернулся к доске. — Или ты там прячешь ворованные булочки из столовой?

— Тебе-то какое дело? — прошипела Помни, чувствуя, как внутри закипает привычная ярость, смешанная с болезненным интересом.

Она ненавидела его с первой секунды. Его самоуверенность, его наглый вид, то, как он бесцеремонно вторгался в её личное пространство. Но в глубине души, там, где пряталась её изломанная суть, что-то отозвалось на этот вызов. Она всегда защищалась нападением. Это был её способ чувствовать себя живой.

Шли недели. Их вражда стала легендарной в классе. Они не упускали возможности поддеть друг друга. Джекс прятал её рюкзак на шкафу, Помни выливала клей в его кроссовки. Они обменивались колкостями в коридорах, и каждый такой диалог напоминал фехтование на ножах.

— Слушай, Помни, — окликнул он её однажды после уроков, прижав к стене в пустом коридоре. — Ты когда-нибудь снимаешь это худи? Мне начинает казаться, что ты просто срослась с ним. Может, ты на самом деле инопланетянин в человеческом костюме?

— Может, я просто не хочу видеть твою рожу ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, — она попыталась оттолкнуть его, но он не шелохнулся.

— А я думаю, ты что-то прячешь, — его голос внезапно стал ниже, теряя привычную насмешливость. — У тебя глаза человека, который постоянно ждёт удара.

Помни замерла. Её сердце пропустило удар. Она рванулась в сторону, едва не задев его плечом.

— Не лезь не в своё дело, придурок!

Она выбежала из школы, чувствуя, как к горлу подступает ком. Джекс смотрел ей вслед, и его маска «хулигана» на мгновение сползла, обнажая странную смесь беспокойства и тоски. Он ненавидел себя за то, что его так тянуло к этой сломленной девчонке. Чем больше она огрызалась, тем сильнее ему хотелось сорвать с неё этот кокон и узнать, что же там внутри.

Развязка наступила в дождливый октябрьский вечер. Помни задержалась в библиотеке, пытаясь спрятаться от домашних скандалов. Когда она вышла на задний двор школы, надеясь сократить путь, то увидела Джекса. Он сидел на парапете под козырьком, курил и смотрел на дождь. Его вид был непривычно поникшим.

Заметив её, он тут же выпрямился, и на лицо вернулась привычная ухмылка.

— О, королева депрессии соизволила выйти на свет. Что, в библиотеке закончились книги о том, как страдать эффектно?

Помни, разозлённая тем, что её убежище обнаружено, подошла ближе.

— А ты чего здесь торчишь? Ждёшь, когда у тебя вырастут мозги под дождём? Не надейся, это так не работает.

— Ха-ха, очень остроумно, — он спрыгнул с парапета и подошёл к ней вплотную. — Знаешь, ты меня бесишь. Твоя вечная мина «мир — это боль» просто выводит из себя.

— А ты меня бесишь своей тупостью! — крикнула она, ткнув его пальцем в грудь. — Ты строишь из себя крутого, задираешь всех, а на самом деле ты просто пустой! Пустой внутри!

Джекс резко перехватил её руку за запястье. Помни вскрикнула — не от страха, а от острой боли. Он сжал руку именно там, где под тканью скрывались свежие порезы.

— Пустой? — прорычал он. — Да ты ничего обо мне не...

Он внезапно замолчал. Под пальцами он почувствовал что-то странное. Неровности. Рубцы. Ткань худи намокла от дождя, и сквозь неё проступили тёмные пятна.

Джекс резко дернул рукав вверх, прежде чем она успела отпрянуть.

Наступила тишина, нарушаемая только шумом дождя. На бледном предплечье Помни красовались ровные, воспалённые полосы. Она замерла, дыша часто и прерывисто, глядя на него глазами, полными ужаса и стыда.

— Это... — Джекс запнулся. Его дерзость испарилась, как дым. — Помни, это что?

— Отпусти! — она попыталась вырваться, но он держал крепко, теперь уже осторожно, почти нежно.

— Зачем? — тихо спросил он, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде больше не было насмешки. Там была боль, отражающая её собственную.

— Потому что так проще! — выкрикнула она, и слезы хлынули из глаз. — Потому что внутри всё болит так сильно, что я хочу, чтобы болело снаружи! Тебе не понять, ты же у нас «король школы», у тебя всё круто!

Джекс молча смотрел на неё несколько секунд, а потом медленно начал расстегивать свою олимпийку. Помни застыла, не понимая, что он делает. Он стянул край футболки, обнажая бок. Там, на коже, виднелись старые, уродливые шрамы от ожогов и чего-то, похожего на удары ремнём.

— Мой старик — алкоголик, — буднично сказал он, хотя его голос подрагивал. — Он считает, что воспитание — это когда у сына не остается живого места на спине. Я строю из себя идиота, чтобы никто не задавал вопросов. Чтобы не жалели.

Помни смотрела на его шрамы, потом на свои руки. Мир вокруг них будто сжался до размеров этого маленького пятачка под козырьком.

— Значит, мы оба... — начала она тихим голосом.

— Оба притворяемся, — закончил он. — Ты — колючкой, я — придурком.

Он осторожно отпустил её руку и вместо этого коснулся её щеки, стирая слезу большим пальцем. Помни не отстранилась. Вражда, которая подпитывала их все эти недели, внезапно трансформировалась во что-то другое. Это всё ещё была борьба, но теперь — борьба за то, чтобы не быть одинокими.

— Я всё ещё тебя ненавижу, — прошептала она, прислоняясь лбом к его плечу.

— Я тоже тебя терпеть не могу, — ответил Джекс, обнимая её и утыкаясь носом в её растрёпанные волосы. — Особенно когда ты права.

Дождь продолжал лить, смывая маски, которые они так тщательно выстраивали. Впереди было много трудностей, новых стычек и взаимных колкостей, но теперь они знали: за колючками и дерзостью скрываются две родственные, израненные души, нашедшие друг друга в холодном городе.

— Пошли отсюда, — сказал Джекс, накидывая на неё свою сухую куртку поверх её мокрого худи. — У меня дома есть аптечка и приставка. Будем играть в гонки и обзывать друг друга последними словами.

Помни слабо улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему.

— Только если я выберу машину.

— Мечтай, мелкая. В этой игре я бог.

Они ушли вместе, два «врага», которые только что заключили самый важный союз в своей жизни.