Плен

Стены были настолько белыми, что со временем они начали казаться Ребекке серыми, а затем — почти чёрными. В этой комнате не было теней, потому что искусственный свет лился отовсюду, не оставляя углов, где можно было бы спрятаться от собственного страха. Стол, стул, кровать и бесконечные стопки отчётов о мутациях вируса «Прародитель». Это был её мир с 2003 года — стерильный ад, созданный человеком, которого она когда-то считала своим наставником.

Ребекка сидела за столом, её пальцы дрожали, когда она выводила химическую формулу. Она знала, что за ней наблюдают. Всегда. В каждом углу потолка скрывались линзы камер, передававшие изображение тому, кто стал её единственным связующим звеном с реальностью.

Дверь открылась беззвучно. Ребекка не обернулась — она узнала его по шагам. Тяжёлым, размеренным, лишенным всякой суетливости. Вескер никогда не спешил. У него было всё время мира, и всё это время теперь принадлежало ему одному.

Альберт остановился у неё за спиной. От него пахло кожей, дорогим одеколоном и холодом лаборатории. Этот запах пробуждал в Ребекке первобытный ужас, смешанный с чем-то болезненным и глубоко запрятанным — остатками той детской привязанности, которую она, сирота, когда-то испытывала к строгому капитану S.T.A.R.S.

– Ты медлишь, Ребекка, – раздался его голос. Низкий, ровный, как гул работающего трансформатора. В нём не было гнева, только констатация факта, которая пугала сильнее любого крика.

– Я... я проверяю расчёты, – прошептала она, не поднимая головы. – Синтез белка нестабилен. Если поторопиться, образец будет уничтожен.

Вескер медленно протянул руку в чёрной перчатке и коснулся её плеча. Ребекка вздрогнула, съёжившись, но не посмела отстраниться. Его пальцы сжались, едва ощутимо, но достаточно, чтобы она почувствовала его абсолютную власть.

– У тебя есть два часа, чтобы завершить анализ, – произнёс он, наклонившись к её уху. – Не разочаровывай меня. Ты ведь знаешь, что происходит с инструментами, которые перестают быть полезными.

– Да, сэр, – выдохнула она.

Слово «сэр» сорвалось с губ автоматически. Это была старая привычка из 1998 года, когда он был её героем, её опорой. Теперь это слово звучало как клятва раба. Вескер замер, услышав это обращение. Он редко позволял ей проявлять хоть какую-то эмоциональную близость, но эта её покорность, эта инфантильная нужда в его одобрении, казалось, доставляла ему холодное, эстетическое удовольствие.

Он обошёл стол и встал перед ней. Солнцезащитные очки, которые он не снимал даже в помещении, отражали её бледное, исхудавшее лицо.

– Встань, – приказал он.

Ребекка послушно поднялась. Её ноги были ватными. Она была одета в простую белую сорочку, которую он выдал ей неделю назад. Под тканью на её шее тускло поблёскивал стальной ошейник с датчиком — несмываемое клеймо его собственности.

– Ты сегодня выглядишь рассеянной, – Вескер окинул её оценивающим взглядом, словно редкий биологический образец. – Возможно, тебе не хватает дисциплины.

– Пожалуйста, Альберт... я всё сделаю, – она невольно сделала шаг к нему, ища защиты у того, кто был её единственным мучителем. – Я просто... мне так одиноко здесь.

Она потянулась рукой к его рукаву, но Вескер перехватил её запястье. Его хватка была железной.

– Не забывайся, – отрезал он, и в его голосе прорезалась сталь. – Я не твой отец и не твой спаситель. Я твой владелец. Твоё одиночество — это необходимая среда для твоей продуктивности.

Он толкнул её руку обратно. Ребекка всхлипнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда. Она ненавидела себя за то, что в моменты крайнего отчаяния видела в этом жестоком человеке единственную родную душу.

– Раздевайся, – внезапно произнес он.

Ребекка замерла. Её глаза расширились от ужаса.

– Но... работа... вы сказали, у меня два часа...

– Работа подождёт пять минут, – Вескер сел на единственный стул, расставив ноги и сложив руки на коленях. – Я хочу убедиться, что ты помнишь, кому принадлежит это тело. Живо.

Дрожащими пальцами Ребекка начала расстегивать пуговицы сорочки. Каждый щелчок ткани в тишине комнаты звучал как выстрел. Она чувствовала, как краска стыда заливает её лицо и шею. Когда сорочка упала на пол, она осталась стоять перед ним совершенно обнажённой, прикрывая грудь руками. Лишь стальной ошейник холодил кожу.

– Руки вниз, – скомандовал Вескер. – Смотри на меня.

Она опустила руки, чувствуя себя бесконечно маленькой и беззащитной под его непроницаемым взглядом. Вескер смотрел на неё долго, изучая каждую линию её тела, каждый шрам и каждую дрожь мышц. Он знал, что она чиста. Он знал, что до него никто не касался её, и эта мысль подпитывала его эго. Она была его личным проектом, его трофеем, который он вырвал из рук судьбы.

– Подойди ближе, – его голос стал тише, приобретая опасную бархатистость.

Ребекка сделала два шага, пока её колени не коснулись его сапог. Вескер протянул руку и грубо схватил её за подбородок, заставляя смотреть прямо в тёмные линзы очков.

– Ты — ничто без этой комнаты, Ребекка. Внешний мир забыл о тебе. Для них ты мертва. Только здесь, под моим присмотром, ты имеешь значение. Ты понимаешь это?

– Да... – прошептала она, и слеза скатилась по её щеке, упав на его перчатку.

Вескер не отпустил её. Его свободная рука скользнула вниз, по её животу, заставляя её вздрогнуть. Когда его пальцы коснулись её самого сокровенного места, Ребекка судорожно вздохнула и зажмурилась.

– Открой глаза, – приказал он, вводя один палец внутрь.

Она была невероятно узкой, сухой от страха, и её тело сопротивлялось каждому его движению. Вескер действовал методично и безжалостно. Он не искал её удовольствия; он искал подтверждения своей власти. Он изматывал её, заставляя её тело откликаться против её воли, доводя её до грани истерики.

– Ты всё ещё так тесна, – проговорил он, и в его голосе послышалось нечто похожее на удовлетворение. – Это напоминает мне о том, как мало ты знаешь о жизни вне этих стен. И как много я могу тебе показать, если ты будешь послушной.

Ребекка закусила губу, чтобы не застонать от смеси боли и унижения. Она ненавидела его. Она обожала его. Эта дихотомия ломала её разум, превращая её в послушную куклу.

Через несколько минут он резко отстранился. Ребекка пошатнулась, едва не упав, и судорожно схватила свою сорочку с пола, пытаясь прикрыться.

Вескер поднялся, поправил свои перчатки и снова стал тем холодным, недосягаемым богом, каким был всегда.

– У тебя осталось полтора часа, – он посмотрел на часы. – Если отчёт не будет готов, сегодня ты останешься без ужина. И, возможно, мне придётся использовать более... инвазивные методы контроля.

– Я всё сделаю, Альберт, – она быстро натягивала одежду, не смея поднять глаз. – Обещаю.

Он уже шел к выходу, но у самой двери остановился.

– Ребекка.

Она вскинула голову.

– Не называй меня по имени. Для тебя я — единственное, что отделяет тебя от небытия. Помни об этом.

Дверь закрылась с характерным щелчком замка. Ребекка осталась одна в своей белой коробке. Она медленно опустилась на пол, обняв свои колени, и уставилась в стену. На её шее всё так же холодно блестел ошейник, а в воздухе всё ещё висел запах его одеколона.

Она знала, что через час она снова сядет за стол. Она напишет лучший отчёт в своей жизни. Потому что в этом стерильном аду гнев Вескера был страшен, но его безразличие было ещё хуже. Она была его вещью, и, как ни странно, это было единственным, что давало ей повод просыпаться на следующее утро.

Ребекка вытерла слезы рукавом сорочки и подошла к столу. Перо заскрипело по бумаге, заполняя пустоту формулами смерти, которые были её единственным способом выжить.