ты моя,Гермиона.

Драко Малфой никогда не считал себя человеком, склонным к мазохизму. Однако последние несколько недель он ловил себя на мысли, что его взгляд, словно заколдованный компас, неизменно указывает в одну и ту же сторону. Туда, где среди пыльных стеллажей библиотеки или за столом Гриффиндора мелькала копна непослушных каштановых волос.

Это было сродни болезни. Сначала легкое раздражение, потом навязчивое любопытство, и, наконец, осознание, которое ударило его под дых сильнее, чем знаменитый правый хук Грейнджер на третьем курсе. Он, Драко Люциус Малфой, наследник чистокровного рода, влюбился в ту, чье происхождение должен был презирать по праву рождения.

— Ты снова это делаешь, — раздался ленивый голос Блейза Забини рядом.

— Что именно? — Драко даже не повернул головы, продолжая наблюдать, как Гермиона яростно что-то черкает в своем пергаменте, закусив нижнюю губу.

— Пытаешься прожечь в затылке Грейнджер дыру, — хмыкнул Блейз. — Если она обернется, тебе придется либо признаться ей в любви, либо вызвать на дуэль. Судя по твоему лицу, ты выбираешь первый вариант, но боишься, что она снова сломает тебе нос.

Драко непроизвольно коснулся переносицы. Воспоминание о том дне все еще вызывало смешанные чувства: боль, унижение и странное, почти извращенное восхищение. Она была такой... живой в своей ярости.

— Она не просто Грейнджер, Блейз, — прошептал Драко, скорее самому себе. — Она — катастрофа, которая решила поселиться в моем сердце и вырвать его с корнем.

В это же время на другом конце Большого зала Гермиона Грейнджер чувствовала на себе этот пристальный, обжигающий взгляд. Она знала, кто на нее смотрит. Ей даже не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать это знакомое покалывание вдоль позвоночника.

— Гермиона, ты ешь одну только овсянку уже десять минут, — заметил Рон, набивая рот сосисками. — Что-то случилось?

— Ничего, Рон, просто задумалась, — ответила она, заставляя себя опустить взгляд в тарелку.

Она лгала. Она думала о Малфое. О том, как изменился его взгляд за последний месяц. В нем больше не было той ледяной надменности, которая раньше заставляла её сжимать кулаки. Теперь в его серых глазах плескалось нечто иное — тревожное, глубокое и пугающе притягательное.

«Это безумие, — твердила она себе. — Он называл тебя грязнокровкой годами. Он издевался над твоими друзьями. Он — всё то, что ты ненавидишь».

Но сердце, этот предательский орган, отказывалось слушать логику. Стоило ей вспомнить, как он поправил мантию в коридоре или как его пальцы нервно перебирали страницы книги в библиотеке, когда он думал, что она не видит, как дыхание перехватывало.

— Знаешь, Гарри, — тихо сказала Гермиона, обращаясь к другу, — люди ведь могут меняться?

Гарри поднял глаза от «Ежедневного пророка» и внимательно посмотрел на нее.

— Смотря кто, Гермиона. Если ты о Малфое, то я бы не обольщался. Он все еще Малфой.

Гермиона вздохнула. Она знала, что Гарри прав. Но в глубине души ей хотелось верить в невозможное. Однако сдаваться просто так она не собиралась. Если Малфой действительно что-то чувствует, ему придется пройти через ад, чтобы заслужить её прощение.

---

Вечер в библиотеке был тихим. Мадам Пинс уже дважды проходила мимо, подозрительно оглядывая редких студентов. Гермиона сидела в самом дальнем углу, обложившись книгами по нумерологии.

Стук каблуков дорогих туфель по каменному полу заставил её напрячься. Она знала этот ритм.

— Грейнджер, — раздался тихий, бархатистый голос над её ухом.

Она не подняла головы, продолжая писать.

— Чего тебе, Малфой? Пришел поглумиться над моей прической или снова напомнить о моем происхождении?

Драко замер. Он ожидал колкости, но в её голосе слышалась усталость, которая больно кольнула его. Он сел на стул напротив, чего никогда не делал раньше без разрешения.

— Я пришел не за этим, — сказал он, и его голос звучал непривычно серьезно.

Гермиона наконец подняла на него глаза. Он выглядел безупречно, как всегда, но в уголках его губ не было привычной ухмылки.

— А за чем же? — Она сложила руки на груди. — Учти, если ты скажешь хоть одно оскорбление, я применю Силенцио раньше, чем ты успеешь вытащить палочку.

Драко усмехнулся, но это была теплая, почти искренняя усмешка.

— Я не сомневаюсь. Ты всегда была быстрее меня в заклинаниях.

Гермиона моргнула. Комплимент? От Малфоя?

— Ты болен? — спросила она прямо. — Может, стоит сходить к мадам Помфри?

— Я здоров, Грейнджер. По крайней мере, физически. — Он подался вперед, сокращая расстояние между ними. — Я пришел извиниться.

Тишина в библиотеке стала почти осязаемой. Гермиона почувствовала, как её сердце пропустило удар.

— Извиниться? — переспросила она, приподняв бровь. — За что именно? За шесть лет издевательств? За то, что называл меня «грязнокровкой» при каждом удобном случае? За твой снобизм? Список довольно длинный, Малфой.

Драко выдохнул, глядя на свои руки.

— За всё. За каждое слово, которое причинило тебе боль. Я был... идиотом. Ослепленным предрассудками и страхом не оправдать ожидания отца.

Гермиона внимательно изучала его лицо. Она искала подвох, насмешку, признаки злой шутки, подготовленной вместе с Паркинсон. Но видела только искреннее раскаяние и... страх.

— Этого мало, — твердо сказала она, хотя внутри всё дрожало. — Слова стоят дешево, Драко. Ты годами втаптывал моё достоинство в грязь. Ты действительно думаешь, что одно «извини» всё исправит?

Драко кивнул, его взгляд стал жестче, решительнее.

— Я знаю, что этого мало. И я не жду, что ты бросишься мне на шею. Но я хочу, чтобы ты знала: я больше никогда не назову тебя тем словом. И я готов доказывать это столько, сколько потребуется.

Гермиона почувствовала, как к горлу подступил комок. Она вспомнила все те ночи в спальне девочек, когда она плакала от его слов, чувствуя себя чужой в этом мире магии.

— Начни с того, — она сглотнула, — что перестанешь называть меня «полукровкой» или «грязнокровкой» даже в мыслях. И если ты действительно хочешь моего прощения... завоюй его.

Драко медленно улыбнулся. Это была улыбка хищника, который наконец увидел свою цель, но в ней не было злобы. Только азарт и странная нежность.

— Считай, что вызов принят, Грейнджер. Тебя ждут невероятные ухаживания. Ты даже не представляешь, на что способен Малфой, когда он чего-то действительно хочет.

— Или кого-то? — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.

Драко поднялся, поправил мантию и склонился к её лицу так близко, что она почувствовала аромат его парфюма — дорогой табак, мята и что-то неуловимо ледяное.

— Именно, — прошептал он. — Или кого-то. Спокойной ночи, Гермиона.

Он ушел, оставив её в полной растерянности. Он впервые назвал её по имени. Без яда, без сарказма. Просто — Гермиона.

---

На следующее утро началось то, что вся школа позже назовет «Великой осадой Гриффиндорской принцессы».

Когда Гермиона вошла в Большой зал, на её месте лежал один-единственный цветок. Это была белая роза, лепестки которой светились магическим серебром.

— Ого, — выдохнул Симус Финниган. — Это что, от тайного поклонника?

Гермиона взяла розу. К стеблю была привязана записка, написанная каллиграфическим почерком: «Белый — цвет чистоты, которую я не замечал. Д.М.».

Она почувствовала, как щеки заливает румянец. Рон рядом подозрительно прищурился.

— Д.М.? Это что, Драко Малфой? Грейнджер, ты что, серьезно?

— Это просто цветок, Рон, — отрезала она, пряча записку в карман мантии.

Но это был не просто цветок. В течение дня она находила маленькие знаки внимания повсюду. В её учебнике по Трансфигурации оказалась закладка из редкой кожи дракона, которая сама открывала нужную страницу. В сумке — флакон с редчайшими чернилами, которые никогда не заканчивались.

На уроке Зельеварения Слизнорт сиял от удовольствия.

— Мистер Малфой, мисс Грейнджер, я решил поставить вас в пару для приготовления Напитка Живой Смерти. Уверен, ваш тандем будет непобедим!

Гермиона почувствовала, как Драко встал рядом. Он работал молча, четко и слаженно, подавая ей ингредиенты именно тогда, когда они были нужны.

— Ты специально подговорил Слизнорта? — прошептала она, нарезая корни валерианы.

— Я? — Драко невинно поднял брови. — Я просто упомянул профессору, как восхищаюсь твоей техникой нарезки.

— Ты неисправим, — она не смогла сдержать улыбки.

— Я стараюсь, — ответил он тише. — Тебе понравилась роза?

Гермиона замерла, глядя на кипящий котел.

— Она была красивой. Но подарки не купят моё расположение, Малфой.

— Я знаю. Поэтому я подготовил кое-что получше.

После уроков, когда Гермиона шла к башне Гриффиндора, её перехватил Невилл.

— Гермиона, там... там в коридоре на третьем этаже... Малфой. Он дерется с Гойлом и Крэббом.

Гермиона бросилась туда, ожидая увидеть очередную потасовку, но то, что она увидела, заставило её остановиться как вкопанную.

Драко стоял, прижав Гойла к стене. Его лицо было бледным от ярости.

— Еще раз, — процедил он сквозь зубы, — еще хоть раз я услышу от тебя это слово в её адрес, и ты забудешь, как держать палочку. Ты меня понял?

— Но Драко, — пропыхтел Гойл, — ты сам всегда так говорил...

— Раньше я был дураком. Теперь я поумнел. Повтори: как её зовут?

— Г-грейнджер... — выдавил Гойл.

— Нет. Как её зовут?

— Гермиона Грейнджер.

— Свободен.

Когда Крэбб и Гойл позорно ретировались, Драко обернулся и увидел её. Его ярость мгновенно испарилась, сменившись смущением.

— Ты всё видела? — спросил он, поправляя галстук.

— Видела, — она медленно подошла к нему. — Ты защищал меня?

— Я защищал правду, — он отвел взгляд. — Ты не то, что они говорят. Ты... лучшая ведьма нашего поколения. И ты заслуживаешь уважения.

Гермиона смотрела на него, и лед в её сердце, который она так тщательно выстраивала годами, начал давать трещины. Это не было подарком или красивым жестом. Это был поступок. Он пошел против своих, против того, что составляло его мир, ради неё.

— Драко, — позвала она тихо.

Он посмотрел на нее, и в его серых глазах она увидела надежду.

— Ты всё еще считаешь меня «грязнокровкой»? — спросила она, и её голос дрогнул.

Драко сделал шаг к ней и, поколебавшись, взял её за руку. Его ладонь была прохладной, но прикосновение обжигало.

— Для меня ты — самое чистое существо в этом замке, — сказал он с такой искренностью, что у нее перехватило дыхание. — И если ты дашь мне шанс... я проведу остаток жизни, извиняясь за то, что был слеп.

Гермиона смотрела на их переплетенные пальцы — тонкие, бледные пальцы аристократа и её собственные, испачканные чернилами.

— Я не обещаю, что это будет легко, — прошептала она. — Я всё еще злюсь на тебя. Я всё еще помню каждое оскорбление.

— Я знаю, — он нежно сжал её руку. — Но я готов бороться.

— И... — она подняла на него глаза, в которых блеснули озорные искорки, — мне всё еще хочется иногда дать тебе в нос.

Драко рассмеялся — искренне и открыто.

— Справедливо. Но, может быть, мы начнем с чего-то менее болезненного? Например, с похода в Хогсмид в следующие выходные?

Гермиона притворилась, что раздумывает, хотя её сердце уже кричало «да».

— Хорошо, Малфой. Но учти: если ты хоть раз поведешь себя как заносчивый сноб, я превращу тебя в хорька. И на этот раз Грюма рядом не будет, чтобы тебя спасти.

— Я рискну, — улыбнулся он.

Они стояли в пустом коридоре, два бывших врага, разделенные годами ненависти и предрассудков, но объединенные чем-то гораздо более сильным. Гермиона знала, что впереди будет много трудностей — неодобрение друзей, гнев его родителей, косые взгляды всей школы. Но глядя в эти серые глаза, она впервые почувствовала, что эта битва стоит того, чтобы её выиграть.

Драко же чувствовал, как его сердце, которое он так боялся потерять, наконец-то нашло свой дом. И это было гораздо приятнее, чем любая чистокровная гордость.

— Гермиона? — позвал он, когда она уже собиралась уходить.

— Да?

— Спасибо.

Она не ответила словами, только легким кивком и улыбкой, которая была теплее любого солнечного луча. И Драко понял: его невероятные ухаживания только начинаются, но главный приз он уже почти завоевал.