Хз

Москва в ту зиму казалась декорацией к старому доброму фильму. Снег падал крупными хлопьями, оседая на плечах прохожих, а огни Тверской расплывались в уютном мареве. Для Ники всё было в новинку: и этот город, и эта квартира, и ощущение того, что теперь у неё есть «дом» в лице одного конкретного человека.

Переезд к Максу случился стремительно, как обвал в горах. Вещи в коробках, запах новой парфюмерии в его ванной и два комплекта ключей на тумбочке у входа. Макс, высокий, широкоплечий, с телом, покрытым замысловатыми татуировками, которые проглядывали из-под домашних футболок, казался ей нерушимой скалой. Его карие глаза всегда светились какой-то внутренней силой, а руки, когда он обнимал её, дарили чувство абсолютной безопасности.

Первые дни были похожи на затяжной праздник. Они гуляли по заснеженному Боровску, рассматривая фрески на стенах старых домов, смеялись до колик, пытаясь согреться дешевым кофе из автомата, и целовались на морозе. Губы Макса были обветренными и теплыми, а его смех — низким и бархатистым.

– Ты совсем замерзла, – говорил он, расстегивая свою куртку и пряча Нику в кольцо своих рук. – Давай, грейся об меня. Я же большой и горячий.

– Ты просто невозможный, – смеялась она, прижимаясь к его груди, слушая ровный стук сердца.

Казалось, эта идиллия будет длиться вечно. Но у судьбы были свои планы на их первую совместную неделю.

Всё изменилось в три часа ночи. Ника проснулась не от звука, а от странного ощущения беспокойства. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах. Рядом с ней Макс не спал. Он сжался в клубок, тяжело и прерывисто дыша.

– Макс? – Ника приподнялась на локте, протягивая руку к его плечу. – Что случилось? Тебе плохой сон приснился?

Вместо ответа он издал приглушенный стон, который отозвался в её сердце острой иглой.

– Живот... – прохрипел он, не разгибаясь. – Ник, очень больно. Режет просто... как ножом.

Она мгновенно соскочила с кровати, щелкнув выключателем ночника. Свет показал ей пугающую картину: Макс, всегда такой сильный и уверенный, был бледным, как полотно, а на его лбу выступила крупная испарина. Его татуированные руки судорожно сжимали одеяло.

– Так, спокойно, – Ника старалась, чтобы её голос не дрожал, хотя внутри всё похолодело. – Я сейчас. Градусник, вода... что еще? Лекарства?

Она бегала по квартире босиком, забыв про тапочки. Холодный пол обжигал ступни, но она этого не замечала. В аптечке нашелся только парацетамол и что-то от желудка. Когда она вернулась в спальню с термометром и стаканом воды, Макса бил озноб.

– На, выпей, – она присела на край кровати, пытаясь помочь ему приподняться.

– Не могу, – выдохнул он, зажмурившись. – Тошнит... Ник, прости, я не хотел...

– Не смей извиняться! – оборвала она его, прикладывая ладонь к его лбу. Кожа была огненной. – Температура высокая. Давай, хотя бы глоток.

Это была их первая тревога. И она оказалась лишь началом.

Болезнь прогрессировала быстро, превращая их уютное гнездышко в подобие лазарета. Макс почти перестал вставать. Вирус или тяжелое отравление — врачи по телефону давали общие рекомендации, а Ника превратилась в тень, которая неустанно кружила вокруг его постели.

Она организовала свой быт прямо там, на краю огромной кровати. Ноутбук стоял на подушках, она работала, то и дело прерываясь, чтобы проверить температуру или поправить сбившийся плед.

– Попей, пожалуйста, – прошептала она на третий день, поднося к его губам чайную ложку с водой. – По чуть-чуть. Доктор сказал, нельзя допускать обезвоживания.

Макс с трудом открыл глаза. В них больше не было того привычного огня, только бесконечная усталость и боль.

– Я как тряпка, – едва слышно произнес он, принимая воду. – Ты не должна... видеть меня таким.

– Каким «таким»? – Ника грустно улыбнулась, убирая прядь темных волос с его лба. – Живым? Болеющим? Макс, мы же договорились — и в радости, и в... ну, ты сам знаешь. Пей давай.

Самый тяжелый приступ случился в ночь на четверг. Ника проснулась от того, что Макс рванулся в сторону ванной, спотыкаясь о мебель. Она вскочила следом, подхватив его под руку в дверях санузла.

Его рвало долго и мучительно. Он сидел на полу, привалившись спиной к холодному кафелю, обессиленный и разбитый. Ника не ушла. Она опустилась на колени позади него, обхватив его широкие плечи руками, прижимаясь щекой к его мокрой от пота спине.

В этот момент между ними исчезли последние преграды. Не было стыда, не было неловкости от физиологических подробностей болезни. Была только необходимость — быть рядом, держать, разделять эту боль на двоих.

– Всё хорошо, – шептала она, пока он содрогался в очередном приступе. – Я здесь. Я держу тебя.

Она подавала ему воду, чтобы прополоскать рот, вытирала его лицо прохладным полотенцем, помогала переодеть промокшую футболку. Макс молчал, только иногда сжимал её пальцы своими, выражая благодарность, на которую не хватало слов.

Когда она, наконец, уложила его обратно и он забылся тяжелым, но уже более спокойным сном, Ника не смогла вернуться в кровать. Слишком много адреналина, слишком много страха. Она ушла в гостиную и свернулась калачиком на диване, накрывшись старым пледом. Усталость навалилась на неё свинцовым грузом, и она провалилась в сон под мерное тиканье настенных часов.

Утро встретило квартиру тишиной. Но это была не та тревожная тишина последних дней, а какая-то иная — легкая, предвещающая перемены.

Макс проснулся от того, что боль, терзавшая его нутро, наконец отступила. Она не ушла совсем, оставив после себя лишь глухое эхо и жуткую слабость, но то острое, режущее чувство исчезло. Он осторожно сел на кровати, прислушиваясь к себе. Голова немного кружилась, но туман в мыслях рассеялся.

Он впервые за неделю сам встал на ноги. Ноги были ватными, татуировки на руках казались ярче на фоне бледной кожи. Медленно, придерживаясь за стены, он дошел до кухни.

На столе стояла недопитая кружка остывшего чая и открытый ноутбук Ники. Самой её в спальне не было. Макс поставил чайник, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу от мысли о простом горячем напитке.

Сделав чай, он прошел в гостиную. Ника спа