Всё ради МЕСТИ

Франция всегда казалась Нэко слишком шумной, даже когда она пряталась в самых глухих закоулках Лиона. В свои двадцать она выглядела как подросток, едва перешагнувший порог пятнадцатилетия: невысокая для своего внутреннего возраста, но пугающе статная для окружающих. Рост в сто восемьдесят пять сантиметров в сочетании с бледной, почти фарфоровой кожей и тёмно-красными волосами, подстриженными под дерзкий вульфкат, делал её похожей на ожившую городскую легенду.

Она помнила, как десять лет назад они с матерью бежали, не оглядываясь. Тогда ей было десять, и мир казался огромным лабиринтом. В пятнадцать мир рухнул — мать ушла, оставив после себя лишь пустоту и затяжную депрессию, которая высасывала из Нэко краски жизни досуха. Она справилась. Она научилась улыбаться снова, научилась красить ногти в чёрный и носить оверсайз, чтобы скрыть дрожь в руках. Но прошлое, как известно, имеет когти.

Отец нашёл её. Глава мафии «Чёрный кот», человек, чьё имя заставляло содрогаться даже самых отъявленных подонков страны, не собирался отпускать свою «собственность».

Германия стала её последним убежищем. Штутгарт встретил её серым небом и запахом дождя. Нэко сидела на парапете заброшенного моста, болтая ногами в красных конверсах. Чёрная футболка висела на ней мешком, а пирсинг на брови неприятно холодил кожу на ветру.

– Здесь частная территория, – раздался сзади тихий, глубокий голос.

Нэко даже не обернулась. Она лишь сильнее вцепилась пальцами с короткими чёрными ногтями в бетон.

– Мне плевать, – бросила она через плечо. – Иди куда шёл, пока я не решила, что твоё лицо слишком симметричное для этого вечера.

Послышались неторопливые шаги. Парень подошёл ближе и оперся на перила рядом с ней. Он был высоким — даже выше неё, сантиметров сто восемьдесят девять, не меньше. Худой, в чёрных шортах и такой же безразмерной футболке. Его чёрные кудрявые волосы слегка трепал ветер, а карие глаза смотрели на горизонт с какой-то странной, обречённой усталостью. На ногах у него были такие же конверсы, только чёрные.

– Хамить — это защитная реакция или просто дурной тон? – спросил он, не глядя на неё.

– Это стиль жизни, – огрызнулась Нэко, наконец повернув голову. – Ты кто вообще такой? Очередной святоша, решивший спасти заблудшую душу?

– Жан, – просто ответил он. – И я последняя инстанция, которая будет кого-то спасать. У меня своих демонов целый легион.

Нэко окинула его коротким взглядом. Бледная кожа, тёмные круги под глазами. Он выглядел как человек, который не спал последние несколько лет. Или как тот, кто знает, что завтра может не наступить.

– Нэко, – нехотя буркнула она. – И если ты собираешься читать мне лекции о вреде курения или опасности сидения на мостах, то лучше прыгай сразу. Сэкономишь нам обоим время.

Жан усмехнулся, и эта усмешка была лишена тепла.

– Я пришёл сюда не за этим. Я пришёл посмотреть на закат. Говорят, в Штутгарте они особенно паршивые.

– Как и всё в этой жизни, – согласилась она, немного расслабляя плечи.

Следующие несколько недель они встречались на этом самом месте почти каждый вечер. Сначала Нэко продолжала огрызаться, проклиная его присутствие, его спокойствие и его чёрные кудряшки. Она рассказывала ему о «Чёрном коте», о том, как отец выжигает всё живое вокруг себя, и о том, что она чувствует себя затравленным зверем. Жан слушал. Он почти не говорил о себе, но в его молчании было больше понимания, чем во всех словах сочувствия, которые она слышала за всю жизнь.

Оказалось, что Жан тоже бежал. Не от мафии, а от самого себя, от ожиданий, которые душили его, как тугая петля. Они стали двумя сломанными деталями одного механизма, который больше не хотел работать.

– Ты когда-нибудь думала, что будет, если они нас найдут? – спросил Жан однажды вечером, когда небо окрасилось в тревожный фиолетовый цвет.

– Они уже нашли, Жан, – тихо ответила Нэко, глядя на экран своего телефона, где висело сообщение с коротким текстом: «Пора домой, котёнок». – Мой отец не прощает побегов. Он уже в городе.

Жан повернулся к ней. Его карие глаза в сумерках казались почти чёрными.

– Значит, у нас осталось не так много вариантов.

– Вариант один, – Нэко встала на ноги, поправляя широкие штаны. – Я не вернусь в ту клетку. Я лучше сгнию в этой земле, чем позволю ему снова решать, как мне дышать.

Жан тоже поднялся. Он был выше, но сейчас они казались равными. Два призрака в оверсайз футболках на фоне умирающего дня.

– Знаешь, – он протянул ей руку, – я всегда боялся высоты. Но с тобой она кажется не такой уж страшной.

Нэко посмотрела на его длинные пальцы, затем на свои чёрные ногти. Она вложила свою ладонь в его.

– Мы пойдём на наших условиях, Жан. Никакой мафии, никаких долгов, никакого прошлого.

– Только мы, – подтвердил он.

Они поднялись на самый край парапета. Ветер здесь был сильнее, он свистел в ушах, заглушая звуки далёкого города. Где-то внизу шумели машины, люди спешили по своим делам, не подозревая, что прямо над ними решается чья-то вечность.

– Страшно? – спросила Нэко, чувствуя, как бьётся его пульс в месте соприкосновения их рук.

– С тобой — нет, – Жан чуть крепче сжал её ладонь. – На счёт три?

– На счёт три.

Нэко закрыла глаза. Она вспомнила мать, вспомнила запах Франции, вкус депрессии и горечь поражения. А потом она почувствовала тепло руки Жана, и всё остальное перестало иметь значение.

– Раз.

Красные конверсы замерли на самом краю.

– Два.

Чёрные конверсы Жана стояли вровень с её обувью.

– Три.

Они не кричали. Воздух подхватил их, на мгновение даря иллюзию полёта — того самого освобождения, которого они оба так долго искали. В этот короткий миг Нэко почувствовала, что она наконец-то свободна. Свободна от отца, от «Чёрного кота», от боли и от необходимости прятаться.

Когда их тела коснулись холодной земли, мир для них перестал существовать. Осталась только тишина и две пары кед — красные и чёрные, замершие в вечном покое среди серого бетона Штутгарта.

На следующее утро газеты напишут о двойном самоубийстве молодых людей, чьи личности будет трудно установить сразу. Но никто не напишет о том, что в ту ночь две сломленные души наконец-то нашли свой дом. Не в стране, не в городе, а друг в друге.