Гарри Урашима

Воздух дрожал от зноя и стрекота цикад. Лепестки сакуры, хоть сезон их цветения давно прошел, словно по волшебству кружились над внутренним двором старого рёкана «Хината», оседая на темные волосы жениха и иссиня-черные, собранные в высокий хвост, волосы невесты. Гарри, или, как он теперь предпочитал, Хару Урашима, стоял в традиционном черном кимоно с гербом усыновившей его семьи, и его сердце, казалось, билось в такт с гулкими ударами храмового колокола где-то вдалеке.

Рядом с ним, прекрасная и строгая, как обнаженный клинок, стояла Мотоко Аояма. Ее свадебное белоснежное сиромуку, расшитое серебряными журавлями, подчеркивало ее точеную фигуру и гордую осанку. Но Хару видел то, что было скрыто от других: легкий румянец на щеках, едва заметную дрожь в пальцах, сжимающих ритуальный веер, и бездонную нежность во взгляде, которым она изредка одаривала его.

Вокруг них собралась вся их большая, шумная, немного сумасшедшая семья. Харука-сан, управляющая и его приемная мать, смахнула слезу уголком платка. Нару Нарусэгава, счастливо улыбаясь, держала под руку немного нервного Кейтаро. Синобу-тян, совсем повзрослевшая, с восторгом смотрела на невесту. Кицунэ, даже в такой торжественный момент, умудрилась приложиться к бутылочке саке, а Су, неугомонная изобретательница, готовила какой-то очередной фейерверк.

Для Хару этот момент был квинтэссенцией всего, о чем он и не смел мечтать, запертый в чулане под лестницей на Тисовой улице. Он помнил холод, голод, боль от побоев и унижений. Помнил предательство тех, кто называл себя его родителями. Джеймс и Лили Поттер. Их лица, искаженные сначала горем, а потом фанатичной одержимостью своим «настоящим» сыном, Годриком, «Мальчиком-Который-Выжил».

Он помнил тот страшный день, когда его, слабого и напуганного ребенка, притащили в какой-то сырой подвал, где старик с длинной бородой и хитрыми глазами за очками-половинками провел ритуал. Боль была невыносимой, словно из него вырывали саму душу, высасывали жизнь. Он чувствовал, как его магия, его суть, перетекает в самодовольно ухмыляющегося брата. А потом — пустота. Ощущение, будто он стал прозрачным, невидимым, пустым сосудом.

Именно таким его и выбросили. Сначала к Дурслям, которые, почувствовав его полную беззащитность, стали еще более жестокими. А потом, когда он стал «слишком большой проблемой», его просто бросили. В чужой, незнакомой стране. В Японии. Одного, без денег, без языка, без надежды.

Именно тогда его нашла Харука-сан. Она не задавала вопросов. Она просто увидела в его глазах ту же боль и одиночество, что когда-то были в ее собственных. Она дала ему кров, еду и новое имя. Она дала ему семью.

Здесь, в «Хинате», он заново учился жить. Учился доверять. Учился смеяться. И здесь он встретил ее. Мотоко Аояма, наследница школы кэндзюцу Синмэй-рю. Поначалу их отношения были натянутыми, как тетива лука. Она видела в нем лишь очередного «извращенца», он — неприступную ледяную статую. Но постепенно, за стеной из стали и гордости, он разглядел ранимую душу, скованную долгом и ожиданиями. А она в его молчаливой стойкости увидела силу, которую не могли сломить никакие невзгоды.

Их любовь расцвела медленно, как редкий цветок, но ее корни ушли глубоко, сплетаясь в единое целое.

Синтоистский священник монотонно читал молитвы. Хару и Мотоко по очереди отпили из трех чашечек саке, скрепляя свой союз перед богами. Когда он взял ее руку, чтобы надеть на палец простое платиновое кольцо, ее пальцы были холодными, но он сжал их крепко, согревая своим теплом.

– Клянусь быть твоим щитом и твоим мечом, — прошептала Мотоко так тихо, что услышать мог только он. Ее голос, обычно твердый и звенящий, сейчас дрогнул. – Клянусь разделить с тобой твою боль и твою радость. Отныне моя жизнь принадлежит тебе, Хару Урашима.

– А моя — тебе, Мотоко Аояма, — ответил он, заглядывая в ее глаза. – Я слишком долго был пеплом. Ты стала моей сакурой, моим возрождением. Я люблю тебя.

Священник объявил их мужем и женой. Шумная толпа взорвалась аплодисментами и радостными криками. Су запустила свой фейерверк, который с оглушительным грохотом рассыпался в небе тысячами разноцветных искр.

Праздник перенесся в большой обеденный зал. Столы ломились от угощений, саке лилось рекой. Кейтаро, покраснев до корней волос, произнес трогательную, хоть и немного сбивчивую речь о том, как он рад за своего «братишку». Нару, поддразнивая Мотоко, пожелала им поскорее завести маленьких мечников и мечниц, отчего невеста залилась краской и метнула в нее испепеляющий взгляд.

Хару чувствовал себя абсолютно счастливым. Он сидел рядом со своей женой, окруженный людьми, которые любили его таким, какой он есть — без магии, без громкого имени, без «великой судьбы».

Именно в этот момент идиллия была разрушена.

Воздух в центре зала внезапно сгустился, замерцал и с громким хлопком, похожим на выстрел, материализовались три фигуры.

Все в зале замерли. Шум стих так резко, что звон в ушах казался оглушительным. Незваные гости выглядели чужеродно в этой обстановке. Двое мужчин и женщина в странных, старомодных мантиях, какие носят на Западе в фильмах про волшебников.

Хару похолодел. Он узнал их мгновенно, даже спустя столько лет. Джеймс Поттер, все такой же высокомерный, с вечной самодовольной ухмылкой на лице. Лили Поттер, с ее рыжими волосами и зелеными глазами, в которых теперь плескалась не материнская любовь, а отчаяние и расчет. И между ними — Годрик. Его брат. «Мальчик-Который-Выжил». Он стал точной копией отца в юности — та же растрепанная прическа, та же надменность во взгляде. Только в его глазах, в отличие от отцовских, не было даже намека на веселье, лишь скука и пресыщенность.

– Гарри, — голос Джеймса прозвучал громко и властно, разрезая тишину. Он обвел зал презрительным взглядом, задержавшись на Мотоко. – Что это за маскарад? Мы пришли за тобой. Пора возвращаться домой.

Хару медленно поднялся. Мотоко встала вместе с ним, ее рука инстинктивно легла на рукоять ее верного синая, который она даже сегодня не оставила.

– У меня нет другого дома, кроме этого, — ровным, лишенным эмоций голосом ответил Хару. – И мое имя не Гарри.

– Не говори глупостей, — вмешалась Лили, делая шаг вперед. Ее голос был полон мольбы, но глаза бегали, оценивая обстановку. – Сынок, мы совершили ошибку. Страшную ошибку. Мы были ослеплены… славой Годрика, угрозой Волан-де-Морта…

– Волан-де-Морт мертв, — прервал ее Хару. – Я читал в старых газетах, которые иногда нахожу. Ваш драгоценный Годрик справился. Чего же вы хотите от меня? От «пустышки», как вы меня называли?

Годрик фыркнул.

– Отец, мать, я же говорил, это бесполезно. Он смешался с этими… маглами. Посмотрите на него. И на нее. — Он смерил Мотоко уничижительным взглядом. — Дикарка с палкой.

В этот момент Мотоко сделала едва заметное движение. Никто из Поттеров даже не понял, что произошло, но синай уже был у нее в руке, его конец уперся точно в кадык Годрика. Глаза ее сверкали холодной яростью.

– Еще одно слово в адрес моего мужа или моей семьи, — прошипела она, и в ее голосе зазвенела сталь, — и я научу тебя уважению к старшим, даже если для этого придется выбить его из тебя вместе с зубами.

Джеймс и Лили вскинули волшебные палочки.

– Убери от него свою палку, грязная магла! — взвизгнул Джеймс.

– Не стоит, — спокойно сказал Хару, кладя руку на плечо жены. Мотоко, не сводя убийственного взгляда с Годрика, медленно опустила синай. — Они не стоят твоей ярости. Давайте к делу. Зачем вы здесь? Вам нужен не я. Вам нужно мое тело.

Лили вздрогнула и отвела взгляд. Джеймс, напротив, выпятил грудь.

– Род Поттеров — один из древнейших и благороднейших! Он не может прерваться!

– А при чем здесь я? — Хару изобразил искреннее недоумение. – У вас есть наследник. Герой магического мира.

На лице Годрика промелькнула гримаса боли и злости.

– Этот ублюдок… Волан-де-Морт… — прохрипел Джеймс, сжимая кулаки. — Перед смертью он наложил на Годрика проклятие. Темнейшее проклятие бесплодия. Род Поттеров… он обречен.

Наступила тишина. Хару смотрел на них — на отчаявшуюся мать, на взбешенного отца, на униженного «героя». И не чувствовал ничего. Ни злорадства, ни жалости. Только холодное, отстраненное безразличие. Вся их трагедия казалась ему мелкой и пошлой.

– И вы пришли ко мне, — медленно произнес он, и в его голосе появились ледяные нотки. – Вы пришли к тому, кого лишили магии, кого выбросили, как мусор, чтобы я… что? Помог вам продолжить ваш «благородный» род? Чтобы я дал вам ребенка, которого вы, без сомнения, снова заберете и воспитаете в своих традициях, а меня опять вышвырнете за ненадобностью?

– Нет, Гарри, ты все не так понял! — Лили шагнула еще ближе, протягивая к нему руки. – Ты вернешься в семью! Мы все исправим! Ты снова станешь Поттером! Мы найдем способ вернуть тебе магию…

– Замолчи. — Голос Хару был тих, но в нем была такая сила, что Лили замерла на месте. — Вы не понимаете самого главного. Я не хочу быть Поттером. Я не хочу вашу магию. Я не хочу иметь с вами ничего общего. Вы для меня — чужие люди. Призраки из прошлой, кошмарной жизни, которую я похоронил. У меня есть имя — Хару Урашима. У меня есть семья. — Он обвел взглядом застывших в напряжении жителей «Хинаты». — У меня есть жена. — Он взял Мотоко за руку, и их пальцы переплелись. — И это все, что мне нужно.

– Но кровь! Долг крови! — взревел Джеймс.

– Кровь? — Хару горько усмехнулся. — Вы говорите мне о крови? Вы, которые позволили Дурслям избивать меня до крови? Вы, которые пролили мою кровь на алтаре, чтобы напитать силой своего любимчика? Вся ваша «кровь» для меня — грязь и пепел. Убирайтесь. Убирайтесь из моего дома и никогда не возвращайтесь. Если я еще раз увижу вас здесь, я не буду так любезен. И моя жена тоже.

Взгляд Мотоко был красноречивее любых угроз. Даже Джеймс Поттер, самоуверенный аристократ, поежился под этим взглядом. Он увидел в ней не просто «маглу с палкой», а воина, готового умереть и убить за то, что ей дорого.

Поттеры переглянулись. В их глазах читалось поражение, недоумение и злость. Они не могли понять, как этот сломленный, пустой мальчик превратился в этого холодного, уверенного в себе мужчину, который смотрел на них, как на назойливых насекомых.

– Ты пожалеешь об этом, — бросил Годрик, полный яда.

– Я жалею лишь о том, что вы вообще существуете, — отрезал Хару.

Джеймс что-то злобно прошипел, схватил жену и сына за руки, и с таким же громким хлопком они исчезли.

На несколько секунд в зале повисла абсолютная тишина. А потом Харука-сан громко хлопнула в ладоши.

– Ну что ж! Незваные гости ушли! Праздник продолжается! За молодых!

Зал снова взорвался шумом, но теперь в нем чувствовалось облегчение и еще большее единение. Каждый из жителей «Хинаты» подошел к Хару и Мотоко, чтобы обнять, похлопать по плечу, сказать слова поддержки. Они не поняли и половины из того, что произошло, но они поняли главное: их другу, их брату угрожали, и он дал отпор. Он защитил свой новый мир.

---

Поздней ночью, когда последние гости разошлись, а в доме воцарилась тишина, Хару и Мотоко вошли в свою комнату. Она была украшена цветами и бумажными фонариками. На футоне лежали две юкаты из тонкого хлопка.

Молча, в каком-то новом, трепетном согласии, они помогли друг другу разоблачиться из тяжелых свадебных нарядов. Хару осторожно распустил сложную прическу Мотоко, и ее иссиня-черные волосы водопадом хлынули ему на руки, пахнущие камелией и дождем. Она, в свою очередь, аккуратно развязала пояс на его кимоно.

Когда они остались стоять друг перед другом в свете луны, проникавшем через сёдзи, напряжение дня окончательно отступило, оставив место лишь для нежности и предвкушения.

– Они больше не вернутся, — тихо сказал Хару, проводя пальцами по ее щеке.

– Я знаю, — ответила Мотоко, прижимаясь к его ладони. – Ты был великолепен. Ты был похож на полководца, который одним словом обращает вражескую армию в бегство.

– Я просто сказал правду, — он улыбнулся. — Вся моя сила сейчас — это ты. И они.

Она подняла на него глаза, и в их глубине плескалось то, что она так редко позволяла себе показывать — безграничная любовь и уязвимость.

– Хару… я… я немного боюсь.

– Я тоже, — честно признался он. Он взял ее за руку и подвел к футону. — Но мы ведь вместе. А значит, бояться нечего.

Он опустился на колени перед ней и нежно поцеловал ее. Это был не тот поцелуй, что они разделяли раньше — торопливый, украденный в коридоре, или целомудренный, на глазах у всех. Этот был другим — медленным, глубоким, обещающим. Он вкладывал в него всю свою благодарность, всю свою любовь, все свое поклонение этой сильной и одновременно хрупкой женщине, которая стала его миром.

Она ответила ему с той же страстью, ее руки обвились вокруг его шеи, притягивая ближе. Ее губы, обычно строго сжатые, раскрылись навстречу его, и он почувствовал, как последняя стена между ними рушится, обращаясь в пыль.

Их одежды соскользнули на пол. Лунный свет серебрил их тела, сплетающиеся в одно целое. Его прикосновения были осторожными, исследующими, словно он боялся спугнуть чудо. Ее — поначалу робкими, но становившимися все более смелыми и требовательными. Он целовал ее шею, плечи, ключицы, вдыхая ее аромат, запоминая каждую родинку на ее коже. Она отвечала ему тем же, ее пальцы блуждали по его спине, очерчивая шрамы — старые, оставленные ремнем дяди Вернона, и новые, полученные во время тренировок с ней.

Когда он вошел в нее, они оба замерли, глядя друг другу в глаза. В этот момент не было ни прошлого, ни будущего. Было только «здесь и сейчас». Боль и наслаждение, доверие и полное единение душ и тел. Он начал двигаться медленно, плавно, и она отвечала ему, их тела нашли свой собственный, идеальный ритм. Шепот срывался с их губ, смешиваясь со стонами. Это была не просто страсть, это был священный ритуал, в котором двое становились одним, скрепляя свой союз на более глубоком, первобытном уровне.

Для Хару это было исцелением. Каждое прикосновение Мотоко смывало грязь прошлого, каждый ее поцелуй залечивал старые раны. Он больше не был пустым сосудом. Он был полон до краев — ее любовью, ее силой, ее нежностью.

Для Мотоко это было освобождением. В его объятиях она была не наследницей великой школы, не грозным воином, а просто женщиной. Любимой и любящей. Впервые в жизни долг уступил место желанию, а честь нашла свое высшее проявление в преданности одному-единственному человеку.

Они достигли пика вместе, в ослепительной вспышке, которая, казалось, заставила содрогнуться сам мир. И потом, лежа в объятиях друг друга, тяжело дыша и слушая биение сердец, они обрели покой. Абсолютный, совершенный покой, который бывает только тогда, когда ты нашел свое место во вселенной.

– Я люблю тебя, моя мечница, — прошептал Хару, целуя ее в висок.

– И я тебя, мой муж, — выдохнула она и заснула на его плече, впервые за долгие годы безмятежным, детским сном.

---

Прошло несколько недель. Жизнь вошла в свою новую, счастливую колею. Хару устроился на подработку в местную библиотеку, а вечера проводил, помогая жене тренировать юных учеников в их маленьком додзё, устроенном прямо в «Хинате».

Однажды вечером, возвращаясь домой после работы, он решил пройтись по набережной реки. Солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Воздух был свеж и прохладен.

Он почти дошел до моста, когда почувствовал знакомый укол холода в затылке. Не страх, а скорее раздражение. Он остановился.

– Выйдите, Дамблдор. Прятаться за иллюзиями — не ваш стиль. Обычно вы предпочитаете действовать более прямолинейно.

Из-за опоры моста вышел старик с длинной седой бородой, в фиолетовой мантии, усыпанной звездами. Его голубые глаза за стеклами очков-половинок смотрели с привычным добродушно-проницательным прищуром.

– Гарри, мой мальчик, — его голос был мягок и вкрадчив, как всегда. – Рад видеть тебя в добром здравии. Хотя должен признать, найти тебя было непросто.

– Я и не хотел, чтобы меня находили, — холодно ответил Хару, не двигаясь с места. – Что вам нужно? Если вы по тому же вопросу, что и мои бывшие родители, то ответ тот же. Нет.

– О, нет, дело не в продолжении рода Поттеров, хотя это, безусловно, печальная история, — Дамблдор развел руками. – Мои мотивы, как всегда, куда более глобальны. Речь идет о благе всего магического мира.

– Меня не интересует магический мир. Он от меня отказался, я ответил ему тем же.

– Ты не можешь просто так уйти, Гарри. Ты связан с ним. В тебе все еще есть… отголоски. Твоя связь с Годриком, пусть и односторонняя. Пророчество…

– Пророчество? — Хару рассмеялся. Сухим, лишенным веселья смехом. – Вы все еще цепляетесь за эту чушь? Годрик убил Волан-де-Морта. Конец истории.

– Боюсь, что не все так просто, — вздохнул Дамблдор, и его взгляд стал серьезным. – Тьма никогда не исчезает бесследно. Она оставляет семена. И я боюсь, что одно из таких семян могло прорасти там, где мы меньше всего этого ожидаем. Мне нужна твоя помощь, Гарри. Твой уникальный опыт, твоя… перспектива.

– Моя перспектива? — Хару сделал шаг навстречу. – Хорошо. Вот вам моя перспектива. Вы — старый, лицемерный манипулятор. Это вы стояли рядом, когда у меня отбирали магию. Это вы отправили меня к Дурслям, прекрасно зная, что меня там ждет. Это вы пожертвовали мной, «пешкой», ради «великой цели». Все, что с вами связано, приносит только боль и страдания. Я не хочу иметь с вами ничего общего.

– Ты говоришь сгоряча, мой мальчик, — Дамблдор не терял самообладания. – Ты не видишь всей картины. Иногда приходится жертвовать малым ради большего.

– Я был этим «малым», — отрезал Хару. – И я больше не жертва. Уходите, директор. Возвращайтесь в свой замок, играйте в свои игры с другими фигурами. Эта фигура снята с доски.

Он развернулся, чтобы уйти.

– Я не могу позволить тебе уйти, — голос Дамблдора стал жестким. В нем прорезались стальные нотки. – Слишком многое поставлено на карту. Ты вернешься со мной. Добровольно или нет.

Хару почувствовал, как воздух вокруг него сгустился. Магическое давление. Старик собирался применить силу.

Он медленно обернулся. На его лице не было страха. Только усталость и холодная решимость.

– Вы так ничего и не поняли, — тихо сказал он. – Вы, маги, слишком полагаетесь на свои палочки и заклинания. Вы думаете, что без магии человек беспомощен. Но вы ошибаетесь. Мир, в котором я живу сейчас, научил меня другому.

Дамблдор недоуменно нахмурился. Он поднял свою Бузинную палочку.

– Не делай глупостей, Гарри.

Хару сделал еще один шаг к нему, сокращая дистанцию. Его движение было плавным, почти ленивым.

– Глупость — это прийти сюда в одиночку, считая меня тем же запуганным мальчиком из чулана, — сказал Хару, оказываясь почти вплотную к директору.

И прежде чем Дамблдор успел произнести хоть слог заклинания, рука Хару молниеносно метнулась вперед. Это было не заклинание. Это было отточенное за сотни часов тренировок с Мотоко движение. В его руке блеснуло короткое лезвие танто, которое он всегда носил с собой после визита Поттеров. Подарок жены.

Лезвие вошло точно под ребра Дамблдора, глубоко, пробивая мантию и плоть.

Глаза старика расширились от шока и боли. Он посмотрел на свою грудь, откуда хлынула кровь, потом на лицо Хару. В его взгляде было нечто большее, чем просто удивление. Там было понимание. Окончательное, запоздалое понимание того, с кем он имел дело.

– Магловский способ… — прохрипел он, оседая на землю. — Так просто…

Хару выдернул клинок и отступил на шаг, глядя, как величайший волшебник современности зажимает рану слабеющими руками. Искра жизни быстро угасала в его глазах.

– Вы всегда совали свой кривой нос не в свои дела, директор, — без всякого выражения сказал Хару. – Вы были последней нитью, связывающей меня с прошлым. Спасибо, что избавили меня от необходимости рвать ее самому.

Он вытер лезвие о мантию умирающего, развернулся и, не оборачиваясь, пошел прочь по набережной, навстречу огням своего нового дома.

Пепел прошлого был окончательно развеян. Впереди цвела сакура его новой жизни. И он был готов защищать ее любой ценой.