связь

В комнате пахло дождем, дорогим парфюмом и тем специфическим металлическим привкусом, который всегда появлялся в воздухе, когда они переходили черту. Свет от неоновых вывесок Гамбурга просачивался сквозь неплотно задернутые шторы, расчерчивая бледную кожу Билла на ярко-синие и мертвенно-белые полосы.

Биллу было больно. Это была не та острая, режущая боль, от которой хочется кричать, а тягучая, заполняющая все пространство внутри, словно в вены залили расплавленный свинец. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в прохладную простыню, и чувствовал, как тяжелые ладони Тома прижимают его плечи к матрасу.

— Тише, Билл, — прошептал Том прямо ему в ухо. Голос брата был низким, с той самой хрипотцой, которая обычно означала, что Том находится на пределе. — Просто дыши. Ты сам этого хотел.

— Я знаю, — выдохнул Билл, и его голос сорвался на грани всхлипа. — Но это... это слишком.

Том не отпустил. Напротив, он усилил давление, заставляя Билла еще плотнее вжаться в кровать. Между ними всегда была эта странная, болезненная связь — симбиоз, который другие называли бы безумием, но для них это было единственной формой существования. Билл был оголенным нервом, вечно ищущим драмы и острых углов, а Том — той самой силой, которая эти углы сглаживала или, наоборот, вбивала их глубже.

— Ты всегда говоришь, что хочешь чувствовать всё, — Том провел кончиками пальцев по позвоночнику брата, вызывая у того невольную дрожь. — Вот и чувствуй. Каждую секунду.

Билл зажмурился. Боль в пояснице и ниже пульсировала в такт его бешено колотящемуся сердцу. Он чувствовал себя разбитой вазой, которую Том пытался склеить слишком грубым клеем. Это было на грани — на той самой черте, где удовольствие превращается в пытку, а любовь — в одержимость.

— Том, пожалуйста... — Билл дернулся, пытаясь освободиться от захвата, но руки брата были словно стальные тиски.

— Что «пожалуйста», Билл? — Том перевернул его на спину одним резким движением.

Глаза Тома в полумраке казались почти черными. В них не было привычной насмешки или ленивой расслабленности. Только пугающая, темная концентрация. Он смотрел на Билла так, словно тот был его личной собственностью, вещью, которую он создал и которую имел право разрушить.

— Пожалуйста, не останавливайся? Или пожалуйста, прекрати? — Том наклонился ниже, почти касаясь своими губами губ Билла, но не целуя. — Выбирай.

Билл судорожно глотнул воздух. Его грудная клетка ходила ходуном. Боль все еще была там, она никуда не ушла, она расцветала внутри него причудливыми темными цветами. Но взгляд Тома... этот взгляд заставлял его забыть о том, как дышать.

— Ты же знаешь ответ, — прошептал Билл, обвивая шею брата тонкими, дрожащими руками. — Ты всегда его знал.

Том усмехнулся, и эта улыбка была лишена тепла. Это была улыбка хищника, который поймал свою добычу и теперь медленно решает, с какой части начать трапезу. Он прижался всем телом к Биллу, и тот невольно вскрикнул от новой вспышки боли, пронзившей его тело.

— Тогда терпи, — жестко бросил Том.

Он начал двигаться — медленно, намеренно растягивая каждое мгновение, превращая каждое движение в изощренную пытку. Билл кусал губы, стараясь не кричать, но из его горла вырывались лишь сдавленные стоны. Пальцы впивались в плечи Тома, оставляя на смуглой коже белесые следы.

— Тебе больно? — спросил Том, глядя прямо в расширенные зрачки брата.

— Да, — честно ответил Билл, и слеза скатилась по его виску, исчезая в растрепанных волосах.

— Хорошо, — Том прильнул к его губам, наконец даря поцелуй, но он был больше похож на попытку забрать последний кислород. — Боль напоминает тебе, что ты жив. Что я здесь. Что ты принадлежишь мне.

В этом была вся их суть. Взаимное уничтожение, которое они называли близостью. Билл чувствовал, как его сознание начинает расплываться, как реальность сужается до размеров этой комнаты, этой кровати и этого человека, который был его отражением и его проклятием.

— Еще... — едва слышно попросил Билл, когда Том на секунду замедлился.

— Ты уверен? — Том приподнял бровь, в его голосе промелькнула тень заботы, тут же скрытая привычной маской жесткости. — Ты бледный как смерть.

— Я хочу этого, Том. Хочу, чтобы ты стер меня. Чтобы ничего не осталось, кроме этой боли и тебя.

Том ничего не ответил. Он просто сделал то, о чем его просили. Он был тем, кто всегда давал Биллу то, в чем тот нуждался, даже если это разрушало их обоих.

Спустя вечность, когда буря утихла, и в комнате воцарилась тяжелая, липкая тишина, Том лежал рядом, притягивая Билла к себе. Билл дрожал, его тело все еще отзывалось вспышками боли на каждое прикосновение, но он прижимался к брату так близко, словно пытался врасти в него.

— Ты в порядке? — голос Тома теперь звучал мягче, в нем снова появились нотки того самого близкого человека, которого Билл знал всю жизнь.

— Я не знаю, — Билл закрыл глаза, прижимаясь щекой к груди Тома. — Всё горит.

— Прости, — Том поцеловал его в макушку, и в этом простом жесте было больше раскаяния, чем в любых словах. — Я не хотел заходить так далеко.

— Ложь, — Билл слабо улыбнулся, не открывая глаз. — Ты именно этого и хотел. И я тоже.

Том вздохнул, его пальцы перебирали пряди волос Билла, распутывая узлы, которые они сами же и завязали.

— Мы когда-нибудь убьем друг друга, Билл.

— Наверное, — согласился тот. — Но не сегодня.

— Не сегодня, — эхом отозвался Том, сильнее сжимая объятия.

За окном начинался рассвет, окрашивая небо в тревожные розовые тона. Впереди был новый день, новые маски и новые роли, которые им придется играть перед всем миром. Но здесь, в этой комнате, оставалась только правда — горькая, болезненная и единственно верная для них двоих.

Билл чувствовал, как боль постепенно притупляется, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью. Он знал, что завтра на его теле останутся синяки, а в душе — новые шрамы, но сейчас это не имело значения. Главное было то, что рука Тома продолжала крепко держать его, не давая окончательно рассыпаться на части.

— Спи, — скомандовал Том, чувствуя, как дыхание брата становится ровным.

— Только не уходи, — пробормотал Билл, уже проваливаясь в сон.

— Куда я уйду? — Том горько усмехнулся, глядя в потолок. — У меня нет другого места в этом мире, кроме как рядом с тобой.

И это была самая страшная и самая прекрасная правда из всех, что они когда-либо произносили. В тишине комнаты слышалось только их общее дыхание — один ритм на двоих, одна жизнь, разделенная пополам, и одна боль, ставшая их общим спасением.