хочу

Ночь в Гамбурге всегда казалась Биллу либо слишком громкой, либо пугающе тихой. Сегодня она была мертвой. Воздух в спальне застыл, пропитанный запахом дорогих сигарет Тома и чем-то еще — едким, металлическим, липким, от чего хотелось содрать с себя кожу.

Билл лежал на боку, свернувшись калачом, и смотрел в одну точку на стене. Свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, разрезая комнату тонкой ледяной линией. Он не чувствовал своего тела. Оно казалось чужим, грязным, использованным кем-то, кто не имел на это права.

Дверь тихо скрипнула. Билл не вздрогнул — у него не осталось сил даже на элементарный рефлекс страха. Он знал этот шаг. Тяжелый, уверенный, но сейчас непривычно осторожный.

Том вошел в комнату, не включая свет. Он замер у порога, и Билл кожей почувствовал его ярость — она вибрировала в воздухе, как натянутая струна, готовая лопнуть и хлестнуть по всему живому.

– Ты вернулся, – прошептал Билл. Его собственный голос показался ему треском сухой листвы.

Том сделал шаг к кровати. Он все еще был в той же кожаной куртке, в которой уехал три часа назад, когда Билл, захлебываясь слезами, позвонил ему из полицейского участка.

– Я нашел его, Билл, – голос Тома был низким, лишенным всяких эмоций, что пугало больше любого крика. – Он больше никого не тронет. Никогда.

Билл закрыл глаза. Ему должно было стать легче, но внутри была только черная дыра. Он медленно перевернулся на спину, и простыни обожгли ссадины на бедрах. Тихий всхлип сорвался с его губ прежде, чем он успел его сдержать.

Том тут же оказался рядом. Он опустился на край кровати, и матрас прогнулся под его весом. Он протянул руку, чтобы коснуться лица брата, но замер в сантиметре от его щеки. Его пальцы дрожали.

– Не бойся, – выдохнул Том. – Это я. Это всего лишь я, Билл.

– Я знаю, – Билл потянулся навстречу этой дрожащей руке, прижимаясь щекой к шершавой ладони. – Я знаю, Томми.

– Билл, я… – Том запнулся, и его голос надломился. – Прости меня. Я не должен был оставлять тебя одного в том клубе. Я ушел всего на десять минут, чтобы переговорить с этим чертовым продюсером, и я…

– Перестань, – Билл открыл глаза, в которых блестели слезы. – Ты не виноват. Никто не знал.

– Я виноват! – Том вдруг сорвался, ударив кулаком по подушке рядом с головой Билла. – Моя единственная работа в этой гребаной жизни — защищать тебя! И я облажался.

Билл смотрел на него, и сердце болезненно сжалось. Том выглядел разбитым. Его дреды были спутаны, на костяшках пальцев виднелась свежая кровь — видимо, тот человек действительно «больше никого не тронет». Но за этой внешней агрессией скрывалась такая бездонная боль, которую мог понять только Билл. Потому что они были одним целым. Одна душа на двоих, разделенная по ошибке природы.

– Посмотри на меня, – попросил Билл, приподнимаясь на локтях. Каждый сантиметр тела протестовал, но он игнорировал это. – Том, посмотри.

Том поднял голову. В его глазах, обычно таких насмешливых и самоуверенных, сейчас отражался чистый, неразбавленный ужас.

– Это должен был быть ты, – внезапно произнес Билл.

Том замер, перестав дышать.

– Что?

– В моих мыслях… всегда… – Билл сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Я столько лет представлял, как это будет. Как ты коснешься меня впервые. Не как брат, а как… как кто-то, кому я принадлежу. Я хотел отдать это тебе. Только тебе.

Слова падали в тишину комнаты, тяжелые и необратимые. Билл никогда не говорил об этом вслух, хотя они оба знали. Это висело между ними годами — в слишком долгих объятиях, в случайных касаниях, в том, как они смотрели друг на друга на сцене и за ее пределами. Неправильная, запретная связь, которая была для них единственной истиной.

– Билл, не надо, – прошептал Том, закрывая глаза. – Не сейчас. Ты не в себе.

– Нет, я как раз в себе! – Билл вдруг сел, игнорируя головокружение. Он вцепился в лацканы куртки Тома. – Он украл это у меня. Он забрал то, что я хранил для тебя. Он испортил меня, Том! Теперь, когда ты посмотришь на меня, ты будешь видеть только его руки на моей коже. Ты будешь чувствовать его запах.

– Заткнись, – Том перехватил его запястья, сжимая их, возможно, чуть сильнее, чем следовало. – Никогда так не говори. Слышишь? Никогда. Ты — это ты. Никто не может тебя испортить. Никакая мразь не сможет изменить то, кто ты для меня.

– Тогда почему мне так противно? – Билл сорвался на крик, и слезы градом покатились по его щекам. – Почему я хочу содрать с себя кожу? Почему я чувствую, что я больше не твой?

Том резко притянул его к себе, сминая в объятиях. Билл уткнулся носом в его плечо, вдыхая знакомый запах парфюма и табака, который всегда означал «дом». Он зарыдал — громко, навзрыд, выпуская всю ту боль и унижение, которые копились в нем последние несколько часов.

Том укачивал его, как ребенка, что-то шепча на ухо, перебирая его спутанные волосы. Он не пытался его успокоить логикой, он просто был рядом, создавая вокруг них непроницаемый кокон.

– Я здесь, – повторял Том. – Я здесь, Билл. Я никуда не уйду.

Прошло много времени, прежде чем истерика Билла сменилась тихими, редкими всхлипами. Он все еще сидел на коленях у Тома, чувствуя, как тепло брата постепенно вытесняет ледяной холод из его костей.

– Томми? – позвал он тихо.

– Да, малыш?

– Помоги мне.

Том отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Что мне сделать? Хочешь, я принесу воды? Или…

– Помоги мне перекрыть это, – перебил его Билл. Его взгляд стал лихорадочным, отчаянным. – Смой его с меня. Своими руками. Своими губами. Я не хочу засыпать с памятью о нем. Я хочу помнить только тебя.

Том отпрянул, его лицо побледнело.

– Билл, нет. Ты не понимаешь, о чем просишь. Ты в шоке. Я не могу… я не воспользуюсь тобой в таком состоянии.

– Ты не воспользуешься! – Билл схватил его за руку, прижимая ладонь Тома к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. – Ты спасешь меня. Пожалуйста, Том. Если ты этого не сделаешь, я никогда не смогу больше никого к себе подпустить. Я буду видеть его лицо каждый раз, когда закрою глаза. Помоги мне заменить его лицо твоим.

Том смотрел на него с невыносимым страданием. Он любил Билла больше жизни, больше самой музыки, больше самого себя. И видеть его таким — сломленным, умоляющим о чем-то, что должно было быть актом любви, а не актом исцеления — было для него высшей пыткой.

– Я боюсь причинить тебе боль, – признался Том, и его голос дрогнул.

– Ты никогда не причинишь мне боль, – Билл потянулся вперед и коснулся губами губ Тома.

Это был не первый их поцелуй — за годы гастролей и пьяных вечеринок случалось всякое — но этот был другим. В нем был вкус соли, отчаяния и глубокой, первобытной привязанности.

Том сначала замер, его губы оставались плотно сжатыми, но потом он не выдержал. Глухой стон сорвался из его горла, и он ответил на поцелуй с такой силой, что у Билла перехватило дыхание. Это было похоже на столкновение двух стихий.

Том осторожно уложил Билла обратно на подушки, нависая сверху. Его руки, большие и сильные, начали медленно снимать с Билла разорванную рубашку, которую тот отказывался снимать в участке. Каждое движение было наполнено такой нежностью, будто он прикасался к самому хрупкому фарфору в мире.

Когда ткань упала на пол, Том замер, глядя на синяки на ключицах брата. Его челюсти сжались так, что послышался скрежет зубов. Он наклонился и начал покрывать эти отметины мягкими, невесомыми поцелуями.

– Мой Билл, – шептал он между поцелуями. – Только мой. Никто не имеет права прикасаться к тебе.

Билл всхлипнул, но на этот раз от облегчения. Там, где касались губы Тома, кожа переставала гореть огнем. Это было похоже на причастие, на обряд очищения.

– Да, – выдохнул Билл, запуская пальцы в дреды Тома и притягивая его ближе. – Сделай так, чтобы я забыл. Пожалуйста.

Том действовал предельно медленно. Он следил за каждым вздохом Билла, за каждым движением его ресниц. Если Билл хотя бы на секунду вздрагивал, Том останавливался и ждал, пока тот не кивнет, давая разрешение продолжать.

Это не было похоже на то, что произошло в переулке за клубом. Там была грубость, вонь дешевого алкоголя и чужая, ненавистная сила. Здесь была любовь. Больная, изломанная, неправильная с точки зрения всего мира, но единственно верная для них двоих.

Когда Том наконец вошел в него, Билл вскрикнул, но это был крик освобождения. Он вцепился ногтями в спину Тома, притягивая его максимально близко, стараясь слиться с ним, стать единым целым, как это было в утробе матери.

– Том… Томми… – шептал он, задыхаясь.

– Я здесь, Билл. Я с тобой. Я внутри тебя.

Том двигался плавно, ритмично, заполняя собой ту пустоту, которую оставил после себя насильник. Он перекрывал чужую боль своей нежностью, чужой ужас — своим обожанием. Для Тома это тоже было своего рода пыткой — он чувствовал каждое содрогание тела Билла, каждую его судорогу, и его собственное сердце обливалось кровью от осознания того, через что прошел его брат.

Когда все закончилось, они долго лежали в тишине, сплетясь телами. Билл лежал головой на груди Тома, слушая его выравнивающееся сердцебиение.

– Ты все еще здесь? – спросил Билл совсем тихо.

– Я никуда не уйду, – Том крепче прижал его к себе, укрывая их обоих одеялом. – Никогда больше.

Билл закрыл глаза. Впервые за эту бесконечную ночь образы того человека начали бледнеть, вытесняемые ощущением рук Тома на его талии и теплом его дыхания на макушке.

– Я люблю тебя, Том.

Том ничего не ответил, но он прижался губами к виску Билла, и в этом жесте было больше смысла, чем в любых словах.

За окном начал брезжить рассвет. Гамбург просыпался, равнодушный к маленьким трагедиям и великим исцелениям, происходящим за закрытыми шторами. Но в этой комнате мир перестал быть осколками. Он начал срастаться заново, пусть и со шрамами, которые останутся навсегда. Но эти шрамы теперь были общими. И это делало их терпимыми.

Билл наконец уснул, зная, что когда он проснется, первым, что он увидит, будут глаза брата. И в этих глазах больше не будет места для теней прошлого. Только для них двоих.