Безответная любовь

Покои Сеутеха были его святилищем. Не в том смысле, в каком боги возводили себе храмы из золота и ляпис-лазури, чтобы упиваться поклонением смертных. Нет, это было святилище тишины, бастион уединения на самом краю времени. Стены из отполированного до зеркального блеска чёрного обсидиана не отражали ничего, кроме бесконечной, усыпанной бриллиантовой пылью пустоты за огромным, во всю стену, проёмом. Здесь не было окон в привычном понимании – лишь открытый портал в космос, где мириады звёзд горели холодным, бесстрастным огнём. Воздух был разреженным и прохладным, пахнущим озоном и вечностью.

Сеутех, бог войны и повелитель временных потоков, стоял спиной к входу, заложив руки за спину. Его тёмные, как сама бездна, волосы чуть шевелил звёздный ветер. Он наблюдал за медленным танцем далёких галактик, находя в их предсказуемом и величественном движении то спокойствие, которое так редко находил среди своих суетливых и страстных сородичей. Его мир был миром порядка, выверенной до последнего мгновения стратегии, холодной логики войны. Эмоции были лишь переменными в уравнении, которые следовало учитывать, но не поддаваться им.

Именно поэтому он почувствовал чужое присутствие задолго до того, как услышал шаги. Это было не просто вторжение в его покои, но и диссонанс в выверенной гармонии его уединения. Тяжёлая, властная аура, пропитанная запахом нильского ила, лотосов и удушающей, почти осязаемой жажды.

– О, Осирис, – произнёс Сеутех, не оборачиваясь. Его голос был ровным и глубоким, как гул далёких звёзд. – Какими судьбами? Твои дела обычно лежат в плодородных землях, а не в холодной пустоте.

Он медленно повернулся. Осирис стоял посреди зала, и его внушительная фигура казалась неуместной в этом царстве минимализма и космоса. Бог загробного мира и плодородия был воплощением самой жизни – буйной, неудержимой, порой разрушительной в своей силе. Его тёмная кожа отливала бронзой в свете звёзд, а зелёные, как молодые побеги, глаза горели странным, лихорадочным огнём.

– Дедушка, – начал Осирис, и само это обращение, формальное и почтительное, прозвучало фальшиво. – У меня к вам вопрос.

Сеутех чуть склонил голову набок, его пронзительные голубые глаза изучающе смотрели на племянника. Эти глаза, цвета чистого льда или сердца умирающей звезды, всегда вызывали у других богов смесь восхищения и трепета. Они видели слишком много, слишком глубоко.

– Я слушаю.

Осирис сделал шаг вперёд.

– У вас есть кто-то... любимый? Бог или богиня, к кому вы испытываете привязанность?

Сеутех на мгновение замер, а затем на его губах появилась тень усмешки – холодной и отстранённой. Он уже слышал подобные вопросы, обычно передаваемые через третьих лиц от какой-нибудь очередной очарованной его недоступностью богини.

– Нет, – просто ответил он. – У меня нет на это ни времени, ни желания. Если это Исида послала тебя с расспросами, то передай ей, что я не заинтересован в отношениях. Ни с ней, ни с кем-либо другим. Моё сердце принадлежит войне и вечности.

Он ожидал, что Осирис примет ответ и уйдёт. Но бог плодородия не сдвинулся с места. Напротив, его лицо исказилось, мускулы на шее напряглись.

– Исида здесь ни при чём, – процедил он сквозь зубы. – Я спрашиваю для себя. Я хочу тебе сказать… – он сделал ещё один шаг, сокращая дистанцию, и его голос упал до страстного, скрежещущего шёпота. – Ты мне нравишься. С самого детства. С того самого дня, как я впервые увидел твои глаза. Я думал, это пройдёт. Думал, брак с Исидой излечит меня. Но это стало только хуже. Я хочу тебя, Сеутех.

Мир Сеутеха, мир порядка и логики, накренился. Он смотрел на Осириса, и впервые за многие столетия не знал, что сказать. Шок был настолько сильным, что на мгновение парализовал его мысли. Осирис. Его внучатый племянник. Муж Исиды. Одержим им? Это было не просто нелепо – это было чудовищно.

– Осирис… – наконец выговорил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и вразумляюще, как у старшего, обращающегося к неразумному юнцу. – Ты понимаешь, что говоришь? Я твой дед. Ну, формально, по нашей запутанной божественной родословной. Я старше тебя на немыслимое количество эпох. У тебя есть жена, прекрасная и любящая Исида. Это… это безумие.

– Безумие? – в зелёных глазах Осириса вспыхнул опасный огонёк. – Безумие – это желать кого-то так сильно, что весь мир кажется серым без его присутствия? Безумие – это видеть твои глаза во сне и наяву, в отражении воды и в блеске звёзд? Если это безумие, то я давно сошёл с ума!

Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. И в тот же миг Сеутех почувствовал, как сама сила Осириса, дикая и необузданная, хлынула в его покои. Из теней на полу, из стыков обсидиановых плит метнулись тёмно-зелёные плети. Толстые, покрытые острыми шипами лианы с неестественной скоростью обвились вокруг ног и торса Сеутеха, пригвоздив его к месту. Они сжимались, впиваясь в тело даже сквозь плотную ткань его одеяний, причиняя острую, колющую боль.

– Осирис, немедленно прекрати! – прорычал Сеутех, пытаясь высвободиться, но лианы, напитанные божественной силой, держали мёртвой хваткой.

– Я пытался по-хорошему, – прошипел Осирис, подходя вплотную. Его лицо было совсем близко, дыхание опаляло кожу. В его глазах больше не было разума – только первобытная, хищная одержимость. – Я предложил тебе свою любовь. Но ты, как всегда, отверг её. Ты слишком горд, слишком холоден. Слишком неприступен. Что ж… если ты не хочешь быть моим по доброй воле, то я возьму тебя силой.

Ужас, холодный и липкий, которого Сеутех не испытывал со времён своей величайшей тайны, пронзил его. Это было не то. Совсем не то. Он был богом войны, его боялись, уважали, ненавидели. Но чтобы кто-то посмел вот так… применить к нему грубую силу, словно к беззащитной нимфе? Осознание происходящего было омерзительным.

– Ты пожалеешь об этом, – ледяным тоном произнёс Сеутех, вкладывая в каждое слово всю свою ярость и угрозу. – Когда я освобожусь, я сотру тебя в порошок, Осирис.

– Потом, – ухмыльнулся Осирис, и его рука потянулась к воротнику одежды Сеутеха. – Всё потом. А сейчас ты будешь моим.

В этот момент, когда пальцы Осириса коснулись его кожи, когда унижение и ярость смешались с леденящим страхом, что-то внутри Сеутеха взорвалось. Не просто гнев бога войны. А нечто более древнее, более отчаянное. Память о другой погоне, о другом одержимом монстре, от которого он бежал сквозь саму ткань бытия.

Апоп.

Воспоминание ударило с силой молнии. Бесконечный змей, пожиратель миров, одержимый им, тогда ещё… ею. Его желание было таким же всепоглощающим, таким же больным. И ради спасения от него она пошла на немыслимое – умолила сестру Ра изменить её суть, скрыть её истинный облик под маской мужчины, бога войны. Она стала Сеутехом, чтобы её никогда не нашли. Чтобы её больше никогда не желали так.

Ирония была жестокой, убийственной. Маска не спасла. Она лишь привлекла другого хищника.

Эта мысль, это отчаяние, эта ярость на предательство самой судьбы высвободили силу, которую Сеутех держал в узде веками. Силу не стратегии, а хаоса. Вокруг его тела вспыхнула алая аура, похожая на всполох сверхновой. Воздух затрещал от статического электричества.

– Я сказал. НЕТ!

Красная энергия волной ударила во все стороны. Лианы Осириса, эти символы буйной жизни, столкнувшись с чистой энергией разрушения, зашипели и обратились в пепел. В то же мгновение, когда путы спали, Сеутех, действуя на чистых инстинктах воина, нанёс удар. Его кулак, в который была вложена вся мощь и унижение последних минут, врезался в челюсть Осириса.

Звук был глухим и влажным. Бог плодородия, не ожидавший такого яростного и мгновенного отпора, отлетел на несколько шагов назад, заваливаясь на бок. Из уголка его губ потекла струйка тёмной божественной крови – ихора. На его лице застыло выражение потрясённого недоумения.

Сеутех не стал ждать. Он не стал добивать врага, не стал тратить время на угрозы. Паника, животный ужас гнал его прочь. Он развернулся и бросился к выходу из своих покоев, прочь из этого осквернённого места.

Он уже был в коридоре, когда за спиной раздался искажённый яростью и болью крик Осириса. Это был не крик поверженного бога. Это был рёв одержимого маньяка, которому на мгновение помешали.

– Дедушка! – голос звенел безумием, отражаясь от стен. – Вы всё равно не убежите от меня! Я найду вас, где бы вы ни спрятались! Я клянусь!

Сеутех бежал, не оглядываясь. Его сердце колотилось где-то в горле. Но следующая фраза, брошенная вдогонку, заставила его кровь застыть в жилах.

– И знайте! Если кто-то другой увидит ваши прекрасные глаза… Если кто-то ещё посмеет посмотреть в них с восхищением… Я вырву их! Я вырву глаза любому, кто посмеет на вас смотреть! Вы будете видеть только меня! Только я буду отражаться в этой вечности!

Угроза была настолько чудовищной, настолько личной и собственнической, что у Сеутеха перехватило дыхание. Это было хуже, чем насилие. Это было обещание тотального контроля, обещание запереть его в клетке из ревности, отнять у него даже взгляды других. Его глаза… Его проклятые глаза, которые он унаследовал от своей истинной формы.

Ужас придал ему сил. Он не мог оставаться здесь. Не мог оставаться в этом времени, в этом мире, где Осирис мог его достать. Ему нужно было убежище. Абсолютное убежище.

Он выбежал на одну из внешних площадок дворца, где пространство и время истончались. Сосредоточившись, он призвал свою вторую, самую сокровенную ипостась – повелителя времени. Мир вокруг начал дрожать и расплываться. Каменные плиты под ногами пошли рябью, колонны вытянулись и исказились.

Он шагнул вперёд – и провалился.

Провалился в ревущий поток времени.

Это было не похоже на спокойное наблюдение за звёздами. Это был водоворот, песчаная буря, состоящая из мгновений, дней, столетий. Мимо него проносились искажённые образы: строительство пирамид в обратной перемотке, рождение и смерть богов, которых он никогда не знал, взрывы звёзд и остывание галактик. Звуки слились в единый оглушительный гул – крики новорождённых, предсмертные хрипы, молитвы, проклятия, смех, плач.

Пески времени хлестали по лицу, царапали кожу, пытались утянуть в забвение, растворить его личность в бесконечном потоке событий. Но Сеутех держался. Он плыл против течения, затем по течению, ища лазейку, проход в свой личный карман реальности, в точку за пределами досягаемости других богов.

В этом хаосе голос Осириса всё ещё звучал в его голове, как ядовитое эхо: «Я вырву их… вырву их… вырву…»

Он инстинктивно зажмурился, хотя в этом потоке не было света, чтобы от него прятаться. Страх был иррациональным, но от того не менее сильным. Страх за свои глаза, за единственную часть себя, которая осталась неизменной после трансформации. Единственное напоминание о том, кем он был на самом деле.

И снова, как и тогда, в момент атаки, его сознание метнулось в прошлое, к истокам этого страха.

…Она стоит перед своей старшей сестрой, всемогущей Ра, в её сияющих чертогах. Она – богиня пустынь, бурь и неукротимой свободы. Но сейчас она дрожит. За ней охотится Апоп, изначальный хаос, и его желание омерзительно. Он не видит в ней личность, он видит лишь прекрасный сосуд, который хочет поглотить, присвоить.

– Сестра, – шепчет она, и её голос срывается. – Он найдёт меня. Куда бы я ни бежала, он чувствует мою сущность. Он хочет не просто обладать мной, он хочет меня уничтожить, растворить в себе. Я не могу так больше!

Ра, чьи глаза вмещают мудрость миллионов солнц, смотрит на неё с состраданием.

– Чего ты хочешь, младшая сестра?

– Скрой меня, – молит она. – Измени меня. Сделай так, чтобы он меня не узнал. Сделай так, чтобы никто больше не смог желать меня… вот так. Сделай меня нежеланной. Сделай меня оружием. Сделай меня мужчиной.

Ра колеблется лишь мгновение.

– Это будет больно. И это необратимо, пока ты сама не захочешь вернуться. Твоя сущность будет запечатана под новой личиной. Ты станешь богом войны Сеутехом. Твоя красота сменится суровостью, твоя грация – силой. Но твои глаза… я не могу изменить твои глаза. Они – зеркало твоей души. Они останутся прежними. По ним тебя всё ещё можно будет узнать, если кто-то заглянет достаточно глубоко.

– Пусть, – выдыхает она. – Это малая цена за свободу. Лишь бы эта охота прекратилась…

Охота не прекратилась. Она просто сменила охотника.

Осознание этого было подобно удару раскалённого железа. Весь его обман, вся его жертва – всё было напрасно. Он променял одного монстра на другого.

Наконец, измученный, опустошённый, он почувствовал знакомый резонанс. Свой дом. Своё убежище в конце времён. Он из последних сил рванулся к нему, выныривая из ревущего потока и с грохотом падая на холодный, гладкий пол.

Он лежал на чёрном обсидиане, тяжело дыша. Вокруг была тишина. Та самая, абсолютная тишина его святилища. Но она больше не приносила покоя. Она казалась звенящей, давящей, полной невысказанных угроз. Он дома. Он в безопасности. Но он больше не чувствовал себя в безопасности.

Тело ломило. Не только от падения и путешествия сквозь время. Глубоко внутри что-то треснуло. Защитная оболочка, которую он носил тысячелетиями, дала сбой. Маска Сеутеха, бога войны, которую он так долго считал своим лицом, начала крошиться под давлением пережитого ужаса и отчаяния.

Он почувствовал это как физическую боль. Судорога прошла по всему телу, кости заныли, мышцы свело спазмом. Он перевернулся на спину, глядя в бесконечный космос над головой. И почувствовал, как меняется.

Это не было сознательным решением. Это было инстинктивное желание сбросить тяжёлую, осквернённую броню. Мужская форма, которая должна была защищать, стала приманкой. Сила, которая должна была внушать страх, вызвала лишь более извращённую жажду обладания.

Его плечи стали уже, резкие черты лица смягчились, кадык исчез. Тело под одеждой менялось, возвращаясь к изначальным, давно забытым изгибам. Процесс был не волшебным и лёгким, а мучительным, словно кости переламывались и срастались заново. Его голос, когда он издал стон боли, был уже не глубоким баритоном бога войны, а более высоким, мелодичным, женским.

Когда трансформация закончилась, на полу лежала уже не грозный Сеутех, а Сеутет – богиня, которую мир давно забыл. Она медленно, с трудом села, обхватив себя руками. Она дрожала, хотя в зале не было холодно. Длинные тёмные волосы рассыпались по плечам. Её одежда, сшитая на мужскую фигуру, теперь висела на ней мешком, подчёркивая хрупкость, которую она так долго скрывала.

Она подползла к одной из зеркальных обсидиановых стен и посмотрела на своё отражение.

Из тёмной глади на неё смотрела незнакомка с до боли знакомым лицом. Бледная кожа, тонкие черты, полные губы, изогнутые в гримасе страха и боли. И глаза. Те же самые глаза. Невероятного, пронзительного голубого цвета. Глаза цвета вечности.

«Если кто-то увидит ваши прекрасные глаза… Я вырву их!»

Она закричала. Короткий, сдавленный крик ужаса и бессилия. Она коснулась пальцами щеки под глазом, словно проверяя, на месте ли он.

Осирис не знал. Он не знал её тайны. Он желал мужчину, бога, равного себе по силе, но которого можно было сломить и подчинить. Его одержимость была направлена на фасад, на маску. Но угроза… угроза касалась её самой, её истинной сути, запертой внутри.

Она поняла, что попала в ловушку. Это место, её единственное убежище, стало её тюрьмой. Она не могла вернуться. Вернуться – значило снова встретиться с Осирисом. А он будет ждать. Он будет искать. И его безумие со временем станет лишь сильнее. Но и оставаться здесь вечно она не могла. Это было не бегство, а медленная смерть в золотой клетке.

Она смотрела в своё отражение, в свои проклятые глаза. И ужас, ледяной и парализующий, начал медленно отступать, уступая место чему-то другому.

Холодной, кристалльно чистой ярости.

Она была богиней бурь. Она была силой хаоса, которую Ра когда-то назвала неукротимой. Она стала богом войны не только для маскировки. Война была в её крови. Стратегия, жестокость, умение находить слабость врага и бить по ней без жалости.

Осирис совершил ошибку. Он разбудил не просто страх. Он разбудил врага, о существовании которого даже не подозревал. Он хотел сломить бога войны, а в итоге выпустил на свободу нечто куда более древнее и опасное.

Сеутет медленно поднялась на ноги. Её дрожь унялась. Она посмотрела в звёздную бездну за пределами своего зала. На умирающие солнца и рождающиеся туманности.

Он хотел забрать у неё всё. Запереть. Ослепить. Превратить в свою вещь.

Она выпрямила спину. В её голубых глазах, тех самых, что стали причиной угрозы, больше не было страха. В них разгорался холодный огонь пустыни на рассвете. Огонь грядущей бури.

«Ты хотел войны, Осирис, – беззвучно прошептали её губы. – Ты её получишь».