Внук одержимый

Ночь над Египтом расстилалась тяжелым иссиня-черным бархатом, усыпанным колючими искрами звезд. Воздух, пропитанный ароматом цветущих лотосов и сухостью близкой пустыни, казался неподвижным, словно само время замерло, повинуясь воле того, кто властвовал над его потоками. Сеутех, бог войны и повелитель грядущего, сидел у окна своих покоев, глядя на то, как серебрится Нил под лунным светом.

Его облик был обманчив. Для всех небожителей и смертных он был юношей с копной темных, как безлунная полночь, волос и пронзительными голубыми глазами, в которых плескалась лазурь небес будущего. Лишь Ра, его великий отец, знал правду: Сеутех родилась девушкой, младшей дочерью солнца. Облик мальчика был лишь щитом, броней, призванной скрыть её от алчного взора змея Апопа, чей яд жаждал осквернить чистоту божественной девы. Но кто мог знать, что опасность подстерегает не в хаосе внешнего мира, а внутри собственной семьи, в золотых чертогах Эннеады?

Тишину покоев нарушил шорох шагов. Сеутех не обернулся, узнавая тяжелую, властную поступь.

– Какими судьбами, Осирис? – голос Сеутеха прозвучал спокойно, хотя внутри шевельнулось неясное предчувствие тревоги.

Владыка плодородия и жизни остановился в тени колонн. Его высокая фигура казалась монументальной, а взгляд, обычно исполненный мудрости, сейчас горел странным, лихорадочным блеском.

– Я пришел поговорить о том, что терзает меня уже долгое время, – тихо произнес Осирис, делая шаг в круг света.

Сеутех слегка усмехнулся, поправляя золотые браслеты на запястьях.

– Если ты пришел передать очередные расспросы Исиды о моих «сердечных делах» или о том, почему я до сих пор не выбрал себе спутницу, то можешь передать своей жене: любви нет. Это лишь химическая реакция, не стоящая внимания бога войны.

Осирис сделал еще шаг, сокращая расстояние между ними до опасного минимума.

– Исида здесь ни при чем. Я пришел от своего имени, Сеутех. Я пришел сказать, что люблю тебя. Не как брата, не как соратника. Я жажду тебя так, как земля жаждет первого дождя после засухи.

Сеутех замер. Голубые глаза расширились от изумления, смешанного с нарастающим отвращением. Он резко встал, пытаясь отойти к выходу.

– Ты безумен, Осирис! – воскликнул он, стараясь сохранить твердость голоса. – Опомнись. Я младше тебя на целые эпохи. У тебя есть жена, прекрасная Исида, мать твоего наследника. Твои слова — это грех против Маат!

– Маат не властна над тем, что я чувствую, – прорычал Осирис, и в его голосе прорезались нотки, несвойственные милосердному богу.

– Уходи, – Сеутех указал на дверь. – Я сделаю вид, что этого разговора не было. Забудь этот бред.

Но Осирис не шелохнулся. Напротив, его лицо исказилось в болезненной гримасе, а глаза потемнели, становясь почти черными.

– Если ты не хочешь быть моим по доброй воле, я возьму тебя силой! – выкрикнул он.

Прежде чем Сеутех успел призвать свою силу или схватиться за клинок, из-под каменных плит пола вырвались толстые, изумрудно-зеленые лианы. Они двигались с невероятной скоростью, обвивая ноги и руки младшего бога. Сеутех дернулся, но растения, напитанные божественной силой плодородия, сжимали его конечности мертвой хваткой, пригвождая к массивной колонне.

– Пусти! – Сеутех рванулся, его голубые глаза вспыхнули яростью. – Ты пожалеешь об этом, Осирис! Ра сотрет тебя в пыль!

– Ра далеко, а ты здесь, – прошептал Осирис, приближаясь вплотную.

Его руки, обычно дарующие жизнь растениям, теперь грубо схватили край килта Сеутеха. Одним резким движением ткань была сорвана. Сеутех почувствовал, как холодный ночной воздух коснулся его кожи, и дрожь ужаса, которую он так старательно подавлял, наконец прорвалась наружу.

– Нет... Не смей! – выдохнул он, но его крик был оборван.

Осирис с силой запихнул кусок льняной ткани в рот Сеутеху, заглушая любые протесты. В глазах старшего бога не было раскаяния — лишь слепая, разрушительная страсть, превратившая мудрого правителя в зверя.

Боль пришла внезапно, острая и разрывающая. Сеутех выгнулся, его пальцы судорожно впились в лианы, раздирая кожу в кровь. Он привык к боли на полях сражений, привык к ранам от мечей и копий, но это... это было иным. Это было осквернением самой его сути, предательством, которое невозможно было осознать. Слезы, жгучие и горькие, покатились по его щекам, скрываясь в темных волосах.

Осирис не обращал внимания на страдания того, кого называл любимым. Он был ослеплен своим эгоистичным желанием обладать, подчинить, заклеймить. Каждое его движение было пропитано властью, не оставляющей места для милосердия.

Когда всё закончилось, и тишина в покоях стала давящей, почти осязаемой, Осирис рывком вытащил тряпку изо рта Сеутеха. Тот прерывисто вдохнул, его тело мелко дрожало, а взгляд был устремлен в пустоту.

Осирис наклонился и с силой впился в его губы поцелуем, в котором не было нежности — только триумф победителя. Сеутех не сопротивлялся. Его сознание, не выдержав тяжести произошедшего, начало медленно погружаться в спасительную темноту. Перед тем как окончательно провалиться в забытье, он почувствовал, как путы лиан ослабли, и он бессильно осел на руки своего мучителя.

Проснулся он от ощущения прохладной воды. Осирис, с невероятным спокойствием и даже какой-то пугающей заботливостью, омывал его тело губкой, смывая следы своего преступления. Он действовал так, словно совершал священный обряд, а не акт насилия.

Закончив, Осирис бережно поднял Сеутеха и перенес его на ложе, укрыв тончайшей простыней. Он присел на край, глядя на бледное лицо бога войны.

– Ты всё равно будешь моим, – произнес Осирис тихим, но ледяным голосом, в котором не осталось и тени прежней доброты. – Запомни это, Сеутех. Если ты посмеешь найти другого, если хоть один взгляд твой задержится на ком-то ином — я убью его. А потом заберу тебя с собой. Даже если мне придется утащить тебя в Дуат, ты будешь принадлежать мне вечно.

Сеутех не открывал глаз, но Осирис видел, как дрогнули его ресницы. Зная, что его услышали, владыка плодородия поднялся и, не оборачиваясь, покинул покои, оставив после себя лишь тяжелый запах растерзанных цветов и разрушенной жизни.

Сеутех лежал неподвижно, слушая, как за окном начинает петь первая предрассветная птица. В его груди, там, где раньше пылал огонь войны и жажда будущего, теперь зияла черная дыра. Он знал, что этот мир больше никогда не будет прежним. Он знал, что его тайна, его истинная природа теперь под еще большей угрозой. Но в глубине его израненной души уже начинало зреть нечто новое — холодное, как сталь, и беспощадное, как само время.

Он был богом войны. И эта война только начиналась.