Біль

США встретили Чхве Субина огнями небоскребов и бесконечным шумом, который первое время казался невыносимым. Но спустя три года учебы на юридическом — которые он вспоминал как затяжной кошмар в строгих костюмах — и еще два года жизни здесь в качестве студента журфака, он наконец почувствовал себя дома. Или, по крайней мере, нашел место, где его широкие свитера и поношенные кеды не вызывали осуждающих взглядов профессоров.

Его квартира на десятом этаже элитного жилого комплекса была подарком дяди. Дядя владел крупным бизнесом в Корее и считал, что племянник должен жить в безопасности, даже если тот решил променять карьеру адвоката на блокнот репортера. В этом доме не было общих коридоров в привычном понимании: лифт открывался прямо в холл, разделяющий две квартиры на этаже.

Субин жил в своей уютной «двушке», заваленной книгами и распечатками интервью. А за соседней дверью, в огромных четырехкомнатных апартаментах, жил Пак Богом.

В свои двадцать два Субин считал себя человеком принципиальным. Он точно знал, что хочет писать о социальной несправедливости, знал, что любит острую лапшу по ночам, и знал, что его рост в 185 сантиметров иногда мешает ему быть незаметным. Но вся его уверенность рассыпалась в прах, стоило дверям лифта разъехаться, являя ему соседа.

Пак Богому было тридцать два. Он был ведущим хирургом в одной из частных клиник, принадлежащих его семье. Он был воплощением элегантности: всегда в идеально отглаженных брюках, светлых рубашках с закатанными рукавами и с взглядом, который, казалось, мог исцелять без скальпеля.

В это утро Субин опаздывал на лекцию. Он натянул свои любимые широкие джинсы, огромную серую толстовку, в которой буквально тонул, и, схватив рюкзак, выскочил в холл. Лифт уже стоял на этаже.

Сердце Субина пропустило удар. Богом стоял внутри, просматривая что-то в планшете. На нем было песочного цвета пальто, наброшенное поверх белой рубашки.

Раньше Субин всегда здоровался. Он улыбался своей самой искренней улыбкой, демонстрируя глубокие ямочки на щеках, отчего Богом всегда теплел взглядом и отвечал мягким «Доброе утро, Субин-а». От этого «Субин-а» у парня подкашивались колени, и он весь остаток дня ходил как в тумане.

Но в последние две недели Субин решил сменить тактику. Любить кого-то так сильно, будучи просто «соседом-студентом», было слишком больно. Он решил, что если перестанет здороваться, если перестанет искать этот взгляд, то чувства со временем утихнут.

Он вошел в лифт, уставившись в носки своих кед. Тишина в замкнутом пространстве казалась оглушительной.

– Доброе утро, Субин, – раздался бархатный голос Богома.

Субин почувствовал, как кончики ушей начинают гореть. Он не поднял головы, лишь едва заметно кивнул и что-то невнятно буркнул под нос, делая вид, что увлеченно ищет что-то в телефоне.

– Ты сегодня без кофе? – продолжал Богом. Его голос звучал участливо, с той самой нежностью, которая сводила Субина с ума. – Обычно от тебя пахнет карамельным маккиато на весь лифт.

– Проспал, – коротко бросил Субин, не отрываясь от экрана.

Он чувствовал на себе взгляд хирурга. Богом смотрел не свысока, а с каким-то странным, почти исследовательским интересом. Лифт мягко скользил вниз, и Субину казалось, что этот спуск длится вечность.

– Ты в последнее время очень занят, – заметил Богом, когда цифры на табло сменились на «4». – Даже не смотришь на меня. Я чем-то тебя обидел?

Субин наконец поднял глаза, и это было ошибкой. Богом стоял совсем рядом. Его улыбка была такой мягкой, такой обезоруживающе доброй, что все стены, которые Субин строил последние недели, рухнули с грохотом. В уголках глаз старшего собрались лучики морщинок, а в темных зрачках отражалось смущенное лицо студента.

– Нет, что вы, господин Пак, – выпалил Субин, чувствуя, как предательские ямочки сами собой проявляются на лице против его воли. – Просто... много заданий в университете. Журналистика, сами понимаете.

– Понимаю, – Богом сделал шаг ближе, когда лифт остановился на первом этаже. – Но не забывай завтракать. У тебя бледный вид, а врачи этого не любят.

Он протянул руку и на мгновение коснулся плеча Субина, поправляя лямку его тяжелого рюкзака. Это касание было мимолетным, но Субину показалось, что через ткань толстовки прошел электрический разряд.

– Хорошего дня, – Богом еще раз улыбнулся и вышел первым, направляясь к своему автомобилю.

Субин остался стоять в лифте, глупо глядя ему в спину. Его план «игнорирования» провалился с треском. Как можно не здороваться с человеком, который замечает даже отсутствие запаха кофе?

Весь день лекции проходили мимо него. Субин сидел в аудитории, подперев щеку рукой, и рисовал на полях тетради непонятные узоры. Он думал о том, насколько они разные. Богом — состоявшийся мужчина, спасающий жизни, наследник огромной империи, человек, чей гардероб стоит больше, чем вся его коллекция кроссовок. И он — студент, который никак не может определиться, хочет ли он писать о политике или о музыке, и который до сих пор смущается, когда на него смотрят красивые мужчины.

Вечером пошел дождь — типичная осенняя погода, превращающая город в серое полотно. Субин возвращался поздно, промокший до нитки, потому что забыл зонт в библиотеке. Его широкие штаны отяжелели от воды, а любимый свитер превратился в мокрый кокон.

Когда он зашел в вестибюль дома, то увидел знакомую фигуру у стойки консьержа. Богом забирал почту. Он был без пальто, в одной темно-синей сорочке, рукава которой были небрежно закатаны до локтей.

Субин попытался проскользнуть к лифту незамеченным, надеясь, что в полумраке холла его мокрый вид не так бросается в глаза.

– Субин? – голос Богома заставил его замереть. – Боже мой, ты же насквозь промок!

Старший быстро подошел к нему. Его лицо выражало искреннюю тревогу. Он коснулся ледяной руки Субина, и тот невольно вздрогнул.

– Я просто... зонт забыл, – пробормотал Субин, стараясь не стучать зубами.

– Иди в лифт, быстро, – скомандовал Богом тоном, не терпящим возражений.

В лифте Богом не стоял в стороне. Он подошел вплотную, и Субин почувствовал тонкий аромат дорогого парфюма и антисептика — запах, который теперь навсегда ассоциировался у него с безопасностью.

– Ты заболеешь, если сейчас же не примешь горячий душ, – Богом нажал кнопку десятого этажа. – У тебя есть дома имбирный чай или хотя бы лимон?

– Кажется, нет, – честно признался Субин.

Двери открылись. Богом не пошел к своей двери. Он мягко подтолкнул Субина к его квартире.

– Открывай.

Субин послушно вытащил ключи, руки дрожали то ли от холода, то ли от близости соседа. Когда они вошли внутрь, Богом по-хозяйски прошел вглубь прихожей.

– Так, Субин-а. Снимай это всё и в душ. Живо. Я пока приготовлю тебе что-нибудь согревающее.

– Но... господин Пак, вам не обязательно... – начал было Субин, но Богом обернулся и посмотрел на него тем самым взглядом, которым, должно быть, смотрел на непослушных пациентов.

– Я врач, Субин. И я твой сосед. И мне совсем не хочется лечить тебя от пневмонии. Иди.

Субин скрылся в ванной, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Горячая вода постепенно возвращала чувствительность телу, но мысли были заняты только тем, что в его кухне сейчас находится Пак Богом. Мужчина его мечты, который наверняка сейчас видит гору немытых кружек и разбросанные записи.

Когда через пятнадцать минут Субин, переодетый в сухую домашнюю одежду и с полотенцем на голове, вышел на кухню, он замер.

Богом стоял у плиты. Он нашел где-то банку меда и лимон, которые Субин купил сто лет назад, и теперь разливал ароматную жидкость по чашкам. Кухня, которая всегда казалась Субину слишком большой для него одного, вдруг стала тесной и невероятно уютной.

– Садись, – Богом кивнул на стул. – Я нашел у тебя в холодильнике только старый джем, так что пришлось импровизировать с тем, что было в шкафах.

Субин сел, обхватив теплую чашку ладонями. Богом сел напротив, расстегнув верхнюю пуговицу сорочки. В теплом свете кухонных ламп он выглядел менее официально и еще более красиво, если это вообще было возможно.

– Почему ты перестал со мной здороваться, Субин-а? – спросил он тихо, глядя прямо в глаза парню.

Субин едва не поперхнулся чаем. Он не ожидал такой прямой атаки.

– Я... я не переставал. Просто... – он замялся, подбирая слова. – Вы такой занятой. Я не хотел надоедать.

– Надоедать? – Богом рассмеялся, и этот звук был похож на звон маленьких колокольчиков. – Ты единственный человек в этом доме, чья улыбка заставляет меня забыть о тяжелой смене в операционной. Я жду утра только для того, чтобы увидеть твои ямочки, а ты решил, что надоедаешь мне?

Субин почувствовал, как мир вокруг него начинает вращаться в другую сторону. Он смотрел на Богома, не веря своим ушам.

– Но вы... вы такой... – Субин неопределенно махнул рукой. – А я просто студент.

– Ты удивительный, – серьезно сказал Богом, подавшись вперед. – Ты бросил право, потому что оно тебе не нравилось. У тебя хватило смелости следовать за своей мечтой, несмотря на ожидания семьи. Ты носишь эти огромные свитера, в которых выглядишь как большой уютный кот, и читаешь серьезные книги по социологии. Ты думаешь, я этого не замечал?

Субин опустил голову, пряча пылающее лицо.

– Я думал, вы просто вежливы со мной, потому что мой дядя...

– Твой дядя тут ни при чем, – перебил его Богом. Он протянул руку через стол и накрыл ладонь Субина своей. Его пальцы были теплыми и сухими. – Мне нравится Субин. Не племянник бизнесмена, а парень с десятого этажа, который любит карамельный маккиато и стесняется собственной красоты.

Субин поднял глаза. В нежных глазах Богома он увидел то, чего так боялся и на что так надеялся — искреннее восхищение.

– Я два года боялся к вам подойти, – прошептал Субин.

– Значит, мы оба потеряли слишком много времени, – улыбнулся Богом. – Давай договоримся: больше никаких «господин Пак». И никаких пряток в лифте.

Он встал, собираясь уходить, но у самой двери обернулся.

– Завтра я заеду за тобой в восемь. Позавтракаем вместе перед твоими лекциями. И не забудь надеть что-нибудь теплое, дождь еще не закончился.

Когда дверь за ним закрылась, Субин еще долго сидел на кухне, глядя на пустую чашку. Его принципы, его уверенность в жизни — всё это осталось при нем. Но теперь к ним добавилось кое-что еще.

Знание того, что завтра в восемь утра его лифт откроется не просто для соседа, а для человека, который, кажется, готов лечить не только тела, но и его собственное, полное сомнений сердце.

Субин улыбнулся, и его ямочки на щеках стали глубже, чем когда-либо. Он подошел к зеркалу в прихожей, поправил воротник своей широкой футболки и тихо рассмеялся. Журналистика научила его искать правду, но жизнь только что преподнесла ему самый важный эксклюзив в его жизни.

Пак Богом ждал его улыбки. И Субин больше не собирался ее прятать.