Нет, ну это дурдом!

Возвращение домой всегда казалось Николо чем-то монументальным, сценой из старого кино, где герой входит в двери под торжественную музыку. На деле же всё пахло пылью, старым чаем и чем-то неуловимо тревожным. Он отсутствовал долго — слишком долго для того, чтобы мир оставался прежним.

Первое, что бросилось ему в глаза, когда он переступил порог поместья Каслана, — это его сестра. Николь стояла у окна, и солнечный свет подчеркивал её бледность. Белые волосы, вечно непослушные, были стянуты в две небрежные косички. Та же царапина под левым глазом, та же крошечная родинка. Но когда она обернулась, Николо замер.

Её изумрудные глаза, когда-то яркие, как молодая трава, словно выцветали. Они становились серыми, подернутыми пеленой какой-то внутренней усталости, которую, казалось, никто вокруг не замечал.

– Николо? – голос её прозвучал тихо, почти бесцветно.

– Привет, мелкая, – он попытался улыбнуться, подходя ближе и возвышаясь над ней своими ста восьмьюдесятью четырьмя сантиметрами. – Ты выросла. Но всё такая же колючая.

Николь не бросилась ему на шею. Она лишь кивнула, сохраняя ту дистанцию, которую выстроила за годы его отсутствия. Она всегда была замкнутой, но сейчас эта стена казалась непробиваемой.

Вечер того же дня собрал их всех в гостиной. Анакса, лучший друг Николо, сидел в кресле, скрестив длинные ноги. Его темно-фиолетовые волосы отливали вороновым крылом, а зеленые глаза внимательно следили за каждым движением Николь. С тех пор как Николо пропал, Анакса взял на себя роль опекуна, и эта привязанность граничила с одержимостью.

Рядом, прислонившись к дверному косяку, стоял Аято. Он был младше Николо, но за эти годы превратился в статного мужчину с длинными черными волосами, собранными в низкий хвост. Его фиолетовые глаза, обычно холодные, теплели только тогда, когда он смотрел в сторону Николь.

Николо, обладая острым умом и привычкой анализировать всё вокруг, почувствовал неладное уже через полчаса. Воздух в комнате был наэлектризован.

– Так значит, вы теперь работаете вместе? – Николо обвел взглядом присутствующих, потирая шрам на щеке.

– Мы с Аято часто выходим на совместные миссии, – ответила Николь, не глядя на брата. – Анакса координирует нас из штаба.

Николо заметил, как при упоминании имени Анаксы пальцы Николь судорожно сжали край свитера. Она смотрела на фиолетововолосого мужчину с такой неприкрытой надеждой и обожанием, что это было почти больно видеть. Анакса же, напротив, демонстративно отводил взгляд, хотя его тело было напряжено, как струна. Он знал. Он всё знал об этих чувствах, но предпочитал играть в защитника, не подпуская её ближе.

А потом Николо перевел взгляд на Аято. Тот смотрел на Николь. Не так, как смотрят на друга детства или сестру товарища. В этом взгляде была жажда, смешанная с глубокой, тщательно скрываемой нежностью.

«Ватахел происходит?» – пронеслось в голове у Николо. – «Моя сестра сохнет по моему лучшему другу, который годится ей в отцы, а мой младший товарищ готов сжечь мир ради неё. И никто, черт возьми, не говорит об этом вслух».

Спустя неделю Николь и Аято отправились на зачистку старого сектора на окраине города. Это должна была быть рутинная вылазка, но проливной дождь и обвал в туннелях отрезали их от группы.

Убежище нашлось в подвале заброшенного склада. Там было сыро, холодно, и только один старый плед на двоих. Николь сидела у стены, обхватив колени. Её изумрудно-серые глаза казались совсем тусклыми в полумраке.

– Ты дрожишь, – Аято присел рядом. Его голос был низким, вибрирующим.

– Пройдет, – бросила она, отворачиваясь. – Просто устала.

– Ты всегда так говоришь, – он протянул руку и осторожно коснулся её щеки, прямо там, где была царапина. – Николь, посмотри на меня. Не на Анаксу, не на брата. На меня.

Она вздрогнула. Имя Анаксы, произнесенное вслух, подействовало как удар.

– Почему ты... – начала она, но Аято не дал ей закончить.

Он сократил расстояние между ними. В его фиолетовых глазах бушевал шторм. Для Николь Аято всегда был кем-то вроде тени — надежным, молчаливым, всегда присутствующим где-то на периферии зрения. Но сейчас эта тень обрела плоть и пугающую страсть.

– Потому что он никогда не посмотрит на тебя так, как ты хочешь, – прошептал Аято, и его губы накрыли её.

Это было не похоже на те нежные мечты об Анаксе, которые она лелеяла годами. Это было грубо, отчаянно и до боли реально. Аято целовал её так, словно пытался выжечь из её памяти образ другого человека.

В ту ночь в холодном подвале границы окончательно размылись. Его бледная кожа контрастировала с её собственной, его длинные черные волосы путались в её белых косичках. Николь отвечала на его ласки с какой-то яростной безнадежностью. Ей хотелось почувствовать себя живой, хотелось, чтобы этот серый цвет в её глазах наконец исчез.

– Аято... – выдохнула она, когда его руки сжали её бедра.

– Я здесь, – отозвался он, его голос сорвался. – Я всегда был здесь, Николь.

Когда всё закончилось, и они лежали, тяжело дыша, под одним пледом, тишина стала еще тяжелее. Николь смотрела в потолок, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

Зачем она столько лет мечтала об Анаксе? Он был идеалом, далеким и недосягаемым, почти вторым братом. Он оберегал её, но никогда не давал того огня, который только что подарил Аято. Но любовь к Анаксе никуда не делась — она была вплетена в её ДНК, в её детские воспоминания, в ту надежность, которую он олицетворял.

«Как же выбрать?» – думала она, закрывая глаза. – «Один — мой покой, другой — мой хаос. И я люблю обоих».

Когда они вернулись, Николо встретил их у входа. Он посмотрел на сестру, потом на Аято, который шел чуть позади, подозрительно притихший. Острый ум Касланы мгновенно сопоставил факты: растрепанные волосы сестры, избегающий взгляд Аято, общая атмосфера какой-то надломленности.

– Вы долго, – коротко бросил Николо.

Позже вечером он нашел Анаксу на балконе. Тот курил, глядя на ночной город.

– Ты ведь знаешь, что происходит, верно? – спросил Николо, вставая рядом.

Анакса выпустил струю дыма. Его зеленые глаза блеснули в темноте.

– Она взрослеет, Николо. И делает ошибки. Или не ошибки.

– Она любит тебя, идиот, – Николо ударил кулаком по перилам. – А Аято любит её. И, судя по тому, какими они вернулись с миссии, треугольник замкнулся.

Анакса промолчал. Он знал, что Николь влюблена в него. Он чувствовал это каждое мгновение, когда она была рядом. Но его собственное чувство было слишком сложным — это была смесь долга, вины перед Николо и страха разрушить ту хрупкую чистоту, которую он видел в ней.

– Я не могу дать ей то, что ей нужно, – наконец произнес Анакса. – Я слишком стар для её мечтаний.

– А для реальности? – прищурился Николо.

В этот момент в дверях появилась Николь. Она выглядела потерянной. Она посмотрела на Анаксу — своего рыцаря, своего защитника. А потом перевела взгляд вглубь коридора, где в тени стоял Аято.

– Николо, – позвала она тихо. – Я не знаю, что мне делать.

Брат подошел к ней и положил руку на плечо.

– Ты Каслана, Николь. Мы всегда выбираем самый сложный путь. Но помни: иногда не нужно выбирать одного. Иногда нужно просто понять, кто ты сама в этом хаосе.

Николь посмотрела на свои руки. Кожа казалась почти прозрачной. В отражении оконного стекла она увидела свои глаза. Серый цвет отступал, уступая место странному, новому блеску.

Она любила Анаксу за то, кем он был для неё в прошлом. Она любила Аято за то, кем он стал для неё сегодня. И эта двойственность разрывала её на части, но в то же время давала силы дышать.

– Я не хочу выбирать, – прошептала она так, чтобы слышал только брат.

Николо вздохнул, понимая, что его возвращение стало началом новой, куда более сложной главы в их жизни.

– Тогда готовься, сестренка. Потому что они оба не отступят.

Анакса обернулся, его взгляд встретился с взглядом Аято, вышедшего из тени. В воздухе снова затрещало электричество. Николь стояла между ними — маленькая, бледная, с выцветающими глазами, ставшая центром бури, которую сама же и породила.

Мир вокруг Касланы никогда не был простым, но теперь он превратился в поле битвы, где призом было сердце девушки, которая разучилась видеть разницу между любовью и преданностью.