Одержимый брат

Катя ввалилась в квартиру, как подкошенная. Рюкзак, набитый учебниками и тяжелой папкой с рисунками, казалось, весил тонну и тянул её к земле. Она сбросила его на пол в прихожей с глухим стуком, который эхом отозвался в тишине дома. Ключи звякнули на тумбочке. Всё. День выживания в школе официально окончен. Можно выдохнуть.

Воздух в квартире пах едва уловимо корицей и маминой выпечкой – запах дома, уюта, безопасности. Катя прошла в свою комнату, по пути стягивая с себя надоевшую школьную форму. Её комната была её крепостью, её миром. Стены были увешаны её собственными рисунками: фантастические пейзажи с двумя лунами, портреты вымышленных эльфийских принцесс, быстрые наброски городских улиц. На мольберте стоял незаконченный холст – сложный натюрморт с драпировкой, который задали в художественной студии.

Она рухнула на кровать, раскинув руки, и уставилась в потолок. Весёлая и энергичная по натуре, к концу дня она часто чувствовала себя выжатым лимоном. Сегодняшний день был особенно утомительным: две контрольные, три часа в душной мастерской над этим проклятым натюрмортом и вечная школьная суета. Её каштановые волосы, обычно собранные в небрежный пучок, растрепались, и несколько прядей упали на лицо. Она сдула их, и её зелёные, цвета лесного мха, глаза устало прикрылись.

Дверь в её комнату тихо скрипнула. Катя не открыла глаз. Она знала этот скрип и эти шаги.

– Привет, мелочь, – раздался знакомый голос.

Это был Макс, её старший брат. Он был старше на три года, уже студент, и для Кати всегда был главной опорой. Он был тем, кому она могла рассказать абсолютно всё, кто понимал её с полуслова и всегда находил способ подбодрить.

Она почувствовала, как прогнулся матрас рядом с ней. Макс сел на край кровати.

– Привет, – пробормотала она, не открывая глаз. – Я труп. Не кантовать до завтра.

Макс тихо усмехнулся. Его смех был низким и приятным. – Тяжёлый день?

– Не то слово, – вздохнула Катя, переворачиваясь на бок и подтыкая под щёку ладонь. Она наконец открыла глаза и посмотрела на него. Макс был похож на неё – те же каштановые волосы, только темнее, почти шоколадные, и та же форма лица. Но глаза у него были другие – тёмно-карие, почти чёрные, и сейчас они смотрели на неё с какой-то странной, непривычной интенсивностью. – Контрольная по алгебре была адом. А потом в художке заставили переделывать драпировку. Сказали, складки неживые. Как будто я знаю, о чём думают складки на тряпке.

– Ты справишься, – уверенно сказал он. – Ты самая талантливая художница, которую я знаю. Твои складки будут живее всех живых.

Катя улыбнулась. Вот за это она его и любила. Он всегда верил в неё больше, чем она сама. – Спасибо. Но сегодня я хочу просто лежать и смотреть в потолок. Или в стену. В любую плоскую поверхность.

– Понимаю. Чай будешь? С лимоном и мёдом. Твой любимый.

– Буду, – благодарно кивнула она.

Он ушёл на кухню, а Катя снова откинулась на подушки. Макс всегда был таким. Заботливым. Иногда даже слишком. Он мог принести ей чай без спроса, просто потому что ему показалось, что она устала. Мог встретить её вечером после художки, хотя ему было совсем не по пути. Она списывала это на братскую любовь и была ему за это безмерно благодарна. Родители вечно были заняты на работе, и Макс часто заменял ей и друга, и советчика, и жилетку, в которую можно поплакать.

Через пару минут он вернулся с двумя чашками. Одну, с весёлыми подсолнухами, протянул ей. Аромат лимона и мёда наполнил комнату. Катя села, прислонившись спиной к стене.

– Ну, рассказывай, как дела в школе? – спросил он, садясь обратно на кровать, но на этот раз чуть ближе. – Кроме контрольных и тряпок. Что-нибудь интересное было?

– Да так, всё по-старому, – отхлебнула она горячий чай. Напиток обжёг язык и приятно согрел изнутри. – А, ну Лёшка сегодня принёс мне книгу по анатомии для художников. Старую, ещё советскую. Говорит, у его деда нашлась. Там такие крутые зарисовки мышц, просто обалдеть. Он мне ещё помог с композицией для натюрморта, подсказал, как лучше свет поставить.

Она говорила с воодушевлением, но вдруг заметила, как изменилось лицо брата. Его челюсть едва заметно напряглась, а взгляд стал колючим.

– Лёшка? Это тот белобрысый из твоего класса?

– Ну да, – удивилась Катя его тону. – Мы с ним в художке вместе занимаемся. Он славный.

– Славный, – повторил Макс как-то безжизненно, глядя в свою чашку. На мгновение в комнате повисла тишина, густая и неловкая. Катя почувствовала себя неуютно.

– Что-то не так? – осторожно спросила она.

Он вскинул на неё глаза, и напряжение с его лица тут же исчезло, сменившись привычной мягкой улыбкой. Но Кате, с её обострённым чутьём художника, показалось, что улыбка эта была нарисованной, фальшивой.

– Нет, всё так. Просто… задумался. Слушай, Кать, – он поставил свою чашку на пол и повернулся к ней всем телом. – А у тебя есть… ну… парень?

Вопрос застал её врасплох. Они редко говорили на такие темы. Макс всегда в шутку отгонял от неё любых потенциальных ухажёров, говоря, что они все «недостойны его сестрёнки».

– Нет, – честно ответила Катя, пожимая плечами. – Откуда? Мне и некогда об этом думать. Школа, художка, домашки по горло. Да и не нравится никто так, чтобы прям…

Она не успела закончить. Выражение его лица снова изменилось. На этот раз в его тёмных глазах появилось что-то странное, пугающее. Какая-то тёмная, голодная радость.

– Ну, значит, будет, – сказал он тихо, и его голос прозвучал хрипло.

Катя непонимающе моргнула. Она хотела спросить, что он имеет в виду, но не успела произнести ни слова. Он подался вперёд, сократив оставшееся между ними расстояние, и поцеловал её.

Мир для Кати на секунду остановился, а потом раскололся на тысячи звенящих осколков. Это было не похоже на те неловкие, почти детские поцелуи, которые она видела в кино. Это было требовательно, грубо и совершенно неправильно. Губы Макса были жёсткими, настойчивыми, и от него пахло не домом и чаем, а чем-то чужим и тревожным.

Её мозг отказывался верить в происходящее. Это Макс. Её брат. Её защитник. Этого не может быть. Это какая-то дурацкая, злая шутка.

Первый шок сменился волной омерзения и паники. Она изо всех сил оттолкнула его от себя. Он отшатнулся, но не сводил с неё горящего взгляда.

– Ты… ты что, с ума сошёл?! – её голос сорвался на крик, полный ужаса и неверия. – Мы же брат и сестра!

Она вскочила с кровати, отступая к стене, инстинктивно прижимая к себе чашку с чаем, словно это был щит. Её сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

– И что? – его голос был глухим, но твёрдым. В нём не было ни капли раскаяния. Только упрямство и какая-то жуткая одержимость.

– Что значит «и что»?! – закричала она, чувствуя, как слёзы обжигают глаза. – Так нельзя! Родители… они же… они будут против! Все будут против! Это неправильно!

Он поднялся с кровати и медленно пошёл на неё. Катя сжалась, вжимаясь спиной в холодную стену. Он выглядел как чужой. Это был не её брат. Это был кто-то другой, страшный, с безумными глазами.

– Да мне плевать на них! – рявкнул он так, что она вздрогнула. Его лицо исказилось от ярости. – Плевать на родителей, на всех! Мне нужна ты! Слышишь? Только ты!

Он снова шагнул к ней, загоняя в угол. Катя выставила перед собой руку, в которой всё ещё была чашка. Чай расплескался, обжигая ей пальцы, но она этого почти не почувствовала.

– Макс, не надо! Пожалуйста, остановись!

Но он не слушал. Он снова схватил её, прижал к стене. Его губы снова нашли её рот, но теперь поцелуй был ещё более грубым, отчаянным. Одна его рука вцепилась в её волосы, не давая отвернуться, а другая скользнула вниз и нагло, властно сжала её грудь через тонкую ткань домашней футболки.

В этот момент внутри Кати что-то оборвалось. Весь страх, вся растерянность мгновенно сменились ледяной, животной яростью. Это было уже не просто неправильно. Это было насилие. Унижение. В её доме. В её комнате. От самого близкого человека.

Она с силой дёрнулась, освобождая одну руку. Не раздумывая ни секунды, со всего размаха она ударила его по щеке. Звук пощёчины получился громким, оглушительным. В наступившей тишине он казался выстрелом.

Макс отшатнулся, держась за лицо. В его глазах на мгновение промелькнуло удивление, а затем – ещё большая, слепая ярость. Но эта секунда промедления была всем, что нужно было Кате.

Она шмыгнула в сторону, выскользнув из его хватки. Чашка выпала из её руки и с глухим стуком ударилась о ковёр. Не оглядываясь, Катя бросилась из комнаты. Она слышала за спиной его яростный рык, но не оборачивалась.

Её ноги сами несли её по коридору. Куда бежать? К маме! Мама должна быть дома, в своей спальне. Она всегда в это время читает или смотрит сериал.

– Мама! – закричала Катя, её голос был полон слёз и паники.

Она дёрнула ручку двери в родительскую спальню. Закрыто. Господи, нет!

– Мама, открой! – заколотила она кулаками по двери. – Пожалуйста, открой!

За спиной послышались тяжёлые шаги. Макс шёл за ней.

– Катя, открой! – раздался его голос, уже не яростный, а умоляющий, и от этого ещё более страшный. – Катюш, прости, я не хотел! Поговори со мной!

Дверь распахнулась. На пороге стояла мама, Елена, в домашнем халате, с книгой в руке и встревоженным выражением лица.

– Катя? Что случилось? Что за крики?

Катя, рыдая, ввалилась в комнату и вцепилась в мать, как в спасательный круг. Она дрожала всем телом, не в силах вымолвить ни слова, только всхлипывала, задыхаясь.

Елена обняла её, гладя по голове. Её взгляд метнулся через плечо дочери и остановился на Максиме, который замер в коридоре. Его растерянное, умоляющее выражение лица мгновенно сменилось на угрюмое и замкнутое, когда он встретился с материнским взглядом. На его щеке медленно наливался красный след от пощёчины.

– Что ты сделал? – голос Елены был тихим, но в нём звенела сталь.

Макс молчал, опустив голову.

– Я спрашиваю, что ты сделал с сестрой? – повторила мать, и её голос стал ещё твёрже.

Катя, немного придя в себя от ощущения материнского тепла и защиты, подняла заплаканное лицо. – Он… он меня поцеловал, – прошептала она, и новые слёзы хлынули из глаз. – Он говорил… говорил, что я ему нужна… и трогал…

Она не смогла договорить, снова уткнувшись матери в плечо.

Лицо Елены окаменело. Вся тревога сменилась выражением холодного, концентрированного гнева, какого Катя никогда раньше не видела. Она мягко, но настойчиво отстранила от себя дочь, усадила её на кровать.

– Сиди здесь. Никуда не выходи.

Затем она вышла в коридор и плотно прикрыла за собой дверь. Катя слышала их приглушённые голоса. Сначала тихий, ледяной тон матери, потом – срывающийся, отчаянный крик Макса.

– …да мне плевать на это, на них! Мне нужна ты!

Это была та же фраза. Он повторил её. Катя содрогнулась и обхватила себя руками. Это был не сон. Это был кошмар наяву.

Голос матери снова стал жёстким, рубящим. Катя не могла разобрать слов, но в нём не было ни капли сомнения или жалости. Только непреклонная решимость. Потом послышался звук ещё одной пощёчины – на этот раз куда более увесистой. Затем наступила тишина.

Через несколько минут дверь открылась. Вошла мама. Её лицо было бледным, но решительным. Она села рядом с Катей и крепко её обняла.

– Всё хорошо, моя девочка, – сказала она тихо. – Всё хорошо. Ты в безопасности. Он тебя больше не тронет. Никогда.

Катя плакала долго, беззвучно, просто уткнувшись в маму и вдыхая её родной запах. Мама гладила её по волосам, по спине, шептала успокаивающие слова, и постепенно крупная дрожь, бившая Катю, начала стихать.

Вечером приехал отец. Мама долго говорила с ним за закрытыми дверями кухни. Катя сидела в своей комнате, теперь заперев дверь на ключ, и слышала их глухие голоса. Она не хотела знать подробностей. Она просто хотела, чтобы всё это кончилось. Чтобы можно было отмотать время назад, в утро, когда мир ещё был нормальным, а брат был просто братом.

Она подошла к мольберту. Её натюрморт. Неживые складки на тряпке. Сейчас ей казалось, что вся её жизнь – это одна большая, уродливая, неправильно задрапированная ткань. Она взяла карандаш, но пальцы не слушались. Она посмотрела на свои рисунки на стенах – на эльфийских принцесс с чистыми, ясными глазами. Они смотрели на неё из своего выдуманного, безопасного мира, и Кате стало стыдно перед ними.

Ночью она почти не спала. Каждый скрип в квартире заставлял её вздрагивать. Ей казалось, что за дверью стоит он. Ждёт.

Утром мама сказала, что в школу можно не ходить. Она принесла ей завтрак в постель. Макса нигде не было видно. Его комната была пуста.

– Где он? – тихо спросила Катя, ковыряя вилкой омлет.

– Он пожил пока у бабушки, – спокойно ответила мама, но её глаза были уставшими. – Мы с отцом всё решим.

Решение пришло через несколько дней. Дней, наполненных гулкой тишиной, в которой эхом отдавалось отсутствие Макса. Его смеха, его шагов, его присутствия. Эта тишина была одновременно и спасительной, и жуткой.

Однажды вечером родители позвали Катю в гостиную. Они сидели на диване, выглядели постаревшими на десять лет.

– Катюша, – начал отец, и его голос был непривычно официальным. – Мы приняли решение. Для всеобщего блага. Мы отправляем Максима в закрытый пансион. В другом городе. С углублённым изучением его предметов и хорошими психологами.

Интернат. Слово прозвучало как приговор. Катя молчала. Она не знала, что чувствовать. Облегчение? Да. Он будет далеко. Она будет в безопасности. Но где-то в самой глубине души шевельнулось что-то ещё. Жалкий, крошечный осколок воспоминания о том брате, который приносил ей чай с мёдом и верил в её талант. Этот осколок причинял тупую боль.

– Это правильно, – тихо сказала она.

– Да, – твёрдо подтвердила мама, взяв её за руку. – Это единственный выход. Он болен, Катя. Его любовь к тебе переросла в нездоровую одержимость. Ему нужна помощь. Профессиональная помощь, которую мы не можем ему дать. А тебе… тебе нужно жить спокойно.

Всё закончилось так же быстро, как и началось. Макса она больше не видела. Его вещи собрали и увезли, пока она была в школе. Его комната стояла пустая и безликая. Словно его никогда и не было.

Прошла неделя, потом другая. Жизнь потихоньку входила в свою колею. Катя снова ходила в школу, снова сидела часами в художке, доводя до совершенства проклятые складки. Она даже начала получать от этого удовольствие. Лёшка по-прежнему приносил ей интересные книги и с восхищением смотрел на её работы.

Внешне всё было хорошо. Как и сказали родители. Всё кончилось хорошо.

Но однажды вечером, сидя в своей комнате, Катя подошла к зеркалу. Она посмотрела на своё отражение. Каштановые волосы, зелёные глаза. Всё то же самое. Но она видела, что девушка в зеркале изменилась. В её взгляде появилась настороженность, которой не было раньше. Уголки губ, всегда готовые сложиться в весёлую улыбку, теперь были чуть опущены. Она стала старше.

Она вспомнила тот день. Поцелуй. Его безумные глаза. Его крик: «Мне нужна ты!». И её собственный ужас.

Это воспоминание больше не вызывало паники. Оно превратилось в холодный, гладкий шрам где-то внутри. Шрам, который напоминал о том, как хрупок мир и как легко может треснуть зеркало, в котором ты привык видеть родное отражение, обнажив стоящего за ним монстра.

Она отвернулась от зеркала и подошла к мольберту. Взяла в руки кисть. Пальцы больше не дрожали. Она обмакнула кисть в белую краску и нанесла на холст первый, уверенный мазок света, пробивающийся сквозь тёмную драпировку.

Всё кончилось хорошо. Она выжила. И она будет рисовать. Но её картины уже никогда не будут прежними. Как и она сама.