Голод

Холодный вечер опускался на старый особняк мягкими серыми тенями. В этом месте покой всегда казался иллюзией, хрупкой коркой льда над темной водой, но сегодняшние сумерки выдались на редкость тихими. Артфул стоял на крыльце, поправляя воротник и наблюдая за тем, как верхушки сосен за оградой колышутся под порывами промозглого ветра.

Сзади скрипнула тяжелая дубовая дверь. Не оборачиваясь, Артфул знал, кто вышел следом: тяжелые, размеренные, почти неслышные шаги могли принадлежать только одному существу в доме.

– Свежий воздух еще никому не вредил, – небрежно бросил Артфул, скосив взгляд через плечо. На его губах играла привычная полуулыбка, скрывавшая за насмешливостью вечную, въевшуюся в рефлексы настороженность. – Или ты решил проверить, не сбегу ли я до ужина?

Пурсуер ничего не ответил. Он замер в паре шагов, возвышаясь над порогом безмолвной темной фигурой. Его лицо, как и всегда, оставалось непроницаемой маской, в которой невозможно было прочесть ни мысли, ни намерения. Лишь короткий, едва заметный кивок дал понять, что слова дошли до цели.

– Ну, раз возражений нет, сочту это за согласие составить компанию, – хмыкнул Артфул и первым спустился по истертым ступеням в сторону густого хвойного массива.

Они шли по тропе, едва заметной среди мха и упавших веток. Артфул привык к обществу Пурсуера. Среди всех обитателей дома тот казался самым немногословным и оттого в какой-то степени предсказуемым: он подчинялся правилам, держал дистанцию и никогда не проявлял бессмысленной агрессии к своим. Артфул даже позволял себе расслабиться больше обычного, методично рассуждая о мелочах, о поведении Киллдроида, о вечной паранойе Харкена.

– Харкен скоро начнет проверять собственную тень на предмет диверсий, – говорил Артфул, легонько отводя рукой колючую ветку ели. – Вчера он полчаса буравил меня взглядом только за то, что я переставил кружку на кухне. Невыносимый тип.

Пурсуер молчал. Но тишина, тянувшаяся за его спиной, с каждой минутой становилась все более душной, липкой и чужой.

Артфул сначала не обращал на это внимания, но затем уловил перемену в звуке шагов. Обычно безупречно тихий, Пурсуер вдруг наступил на сухой сук, и тот хрустнул с сухим резким треском. Дыхание за спиной сбилось, стало глухим, частым, словно зверь с трудом втягивал стылый воздух через стиснутые зубы.

– Эй, приятель, ты там живой? – Артфул обернулся, продолжая идти спиной вперед. – Выглядишь так, будто тебе в горло кость попала.

Пурсуер застыл на месте. Его плечи неестественно дернулись, пальцы судорожно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до побелевших костяшек. В глубине его темных глаз разгоралось нечто страшное, дикое, первобытное. Внутри него клокотал ужас: он понимал, где находится, понимал, кто перед ним, но чудовищная, всепоглощающая волна голода затапливала сознание, выжигая любые человеческие барьеры. Тело переставало подчиняться разуму. Мышцы скручивало в жутком предвкушении плоти и крови. Его сознание кричало, пытаясь отступить назад, удержать рвущегося наружу монстра, но судорожный спазм горла вырвался наружу влажным, утробным рычанием.

– Пурсуер?.. – Насмешливый тон Артфула мгновенно испарился. Рука сама собой потянулась к поясу, внутренний колокол тревоги зазвенел во всю мощь. – Прекрати эти шутки. Это не смешно.

Ответом был нечеловеческий оскал.

Пурсуер сорвался с места в один прыжок, преодолев разделявшие их несколько метров со скоростью выпущенной стрелы.

Артфул едва успел вскинуть руки, пытаясь уйти в сторону, но масса нападавшего сбила его с ног, впечатав в мерзлую землю. Удар вышиб из легких весь воздух. Прежде чем он успел нащупать оружие или хотя бы сгруппироваться, тяжелые колени вдавили его плечи в грязь, а в лицо пахнуло тяжелым, горячим звериным жаром.

– Сдурел?! Слезай с меня, тварь! – закричал Артфул, отчаянно пытаясь оттолкнуть навалившуюся тушу, уперев ладони в широкую грудь нападавшего.

Пурсуер в этот миг видел все словно сквозь кровавую пленку. Его собственная рука поднялась против его воли. Он видел расширенные от ужаса глаза Артфула, слышал его крик, внутренний голос истошно умолял остановиться, но челюсти уже щелкнули у самого горла жертвы.

Артфул успел дернуть головой, и зубы Пурсуера вместо сонной артерии впились в плечо, прокусив плотную ткань куртки и разорвав плоть. Лес огласил пронзительный вопль боли.

Борьба превратилась в бойню. Артфул извивался, бил свободным кулаком по лицу обезумевшего товарища, пытался вывернуть запястье, но хватка Пурсуера была железной. Зверь внутри убийцы взял абсолютный верх. Почувствовав вкус горячей крови, Пурсуер потерял последние остатки самоконтроля. Раздался тошнотворный треск рвущейся ткани и мышц. Пальцы с когтями вспарывали грудную клетку, зубы рвали сухожилия.

Артфул задыхался собственной кровью, силы стремительно покидали его растерзанное тело. Удары становились вялыми, беспомощными, пока пальцы окончательно не разжались, утонув в багровой хвое под головой. Мир перед его глазами померк, рассыпавшись на черные круги, и наступила глухая, ледяная тишина.

Пурсуер остался сидеть на коленях над изувеченным, едва дышащим телом. Кровь стекала по его подбородку, капая на разорванную грудь Артфула. И в этот миг туман в голове начал рассеиваться. Осознание содеянного обрушилось на него свинцовой плитой. Дрожащими, покрытыми алой коркой пальцами он отшатнулся назад, уперся спиной в ствол сосны и замер, уставившись на свои руки в немом, оцепеняющем кошмаре.

---

В гостиной особняка тикали старинные настенные часы. Прошло больше двух часов с тех пор, как хлопнула входная дверь.

Киллдроид, стоявший у окна с неподвижностью металлического изваяния, первым нарушил молчание. Его оптика слабо мигнула тусклым светом.

– Время отсутствия превысило стандартный лимит патрулирования, – сухо, лишенным каких-либо модуляций голосом произнес он. – Вероятность нештатной ситуации составляет восемьдесят семь процентов.

Харкен, сидевший у камина и точивший короткий нож, замер. Лезвие с глухим звоном опустилось на точильный камень.

– Я говорил, что выпускать их вдвоем – паршивая идея, – раздраженно процедил он, поднимая тяжелый взгляд. – Артфул слишком много болтает и слишком мало думает, а этот молчун со вчерашнего дня вел себя как взведенная мина. Я чувствовал, что от него несет гарью.

Бедвеир, сидевший за массивным столом и листавший потрепанный блокнот, медленно закрыл его. Его движения были плавными, взгляд – сосредоточенным и трезвым.

– Паниковать раньше времени не стоит, Харкен, но проверить лес действительно необходимо, – спокойно произнес Бедвеир, поднимаясь на ноги. – Пурсуер не из тех, кто задерживается ради праздного любопытства. Если они не вернулись, значит, что-то пошло не так.

– Не «что-то», а «кто-то», – огрызнулся Харкен, убирая клинок в ножны и поднимаясь следом. – Оружие на изготовку. Если они столкнулись с кем-то извне, нам придется зачищать периметр.

Киллдроид молча шагнул к выходу, активируя внутренние боевые протоколы. Ему не требовались лишние слова: была задача, и ее надлежало выполнить кратчайшим путем.

Они вошли под густые своды леса втроем. В темноте запах крови почувствовал даже человек: тяжелый, липкий, металлический дух стелился между деревьями, заставляя воздух казаться густым. Киллдроид остановился, его сканеры зафиксировали тепловые сигнатуры и лужи биологической жидкости на мху.

– Прямо по курсу, – ровно доложил он. – Обнаружены повреждения тканей высокой степени тяжести.

Троица ускорила шаг и через пару десятков метров вышла на залитую кровью поляну.

Зрелище заставило даже привыкших к насилию убийц на мгновение замереть.

Артфул лежал на спине среди взрытого мха. Одежда на нем была превращена в окровавленные лохмотья, грудь и плечи представляли собой сплошное месиво из глубоких рваных ран, сквозь которые белели обломки костей. Он едва дышал: из его горла вырывался лишь слабый, хриплый свист, а на губах пузырилась розовая пена.

А в паре шагов от него, забившись под корни старой сосны, сидел Пурсуер. Он не пытался убежать, не пытался напасть. Его одежда и лицо были залиты чужой кровью, а взгляд, остекленевший и пустой, был устремлен в землю. Он мелко дрожал всем телом, словно от свирепого мороза.

– Твою мать... – выдохнул Харкен, мгновенно выхватывая пистолет и наводя дуло прямо в лоб Пурсуеру. Палец лег на спусковой крючок. – Я знал! Я черт возьми знал, что эта псина однажды сорвется! Отойди, Бедвеир, я разнесу ему башку прямо здесь!

– Опусти оружие, Харкен! – резко скомандовал Бедвеир, уже опустившись на колени рядом с Артфулом. Его пальцы безошибочно легли на сонную артерию умирающего. – Пульс нитевидный. Он истекает кровью. Если ты сейчас начнешь стрельбу, мы потеряем Артфула через две минуты. Киллдроид, нейтрализуй Пурсуера, но не убивай. Нам нужны ответы!

Киллдроид не стал спорить. Одним быстрым, рассчитанным движением он приблизился к Пурсуеру, перехватил его руки за спину и с силой вдавил лицом в сырую землю. Пурсуер даже не сопротивлялся. Он лишь глухо застонал, закрывая глаза, словно наказание было единственным, чего он сейчас желал. Киллдроид защелкнул на его запястьях тяжелые металлические блокираторы и стянул ноги армированным тросом.

– Объект обездвижен, – констатировал Киллдроид. – Однако аномальное поведение не соответствует стандартным алгоритмам его охоты. Нападение носит признаки слепого бешенства.

– Разберемся потом! – Бедвеир уже срывал свой шарф, накладывая давящую повязку на разорванное плечо Артфула. – Харкен, помоги поднять его! Быстро, в дом, в лазарет!

---

Боль возвращалась волнами. Сначала она была глухой, далекой, словно гул колокола под толщей воды, но затем вспыхнула ослепительным, раскаленным огнем по всему телу.

Артфул судорожно вдохнул, и этот вдох отозвался дикой вспышкой в ребрах. Он застонал сквозь сжатые зубы, с трудом разлепляя отяжелевшие, будто налитые свинцом веки.

Перед глазами все плыло. Белый потолок, тусклая медицинская лампа в металлическом плафоне, стойкий, въедливый запах антисептика, спирта и свежей марли. Тело казалось чужим: грудь, шея, плечи и руки были туго, почти намертво стянуты бинтами. Из сгиба локтя тянулась прозрачная трубка капельницы, уходившая к штативу.

– Лежи смирно, если не хочешь, чтобы швы разошлись, – раздался знакомый, спокойный голос.

Артфул с трудом повернул голову набок. Рядом с кроватью стоял Бедвеир, методично протирая медицинские зажимы проспиртованной ватой. Его лицо было бледным от усталости, под глазами залегли тени, но взгляд оставался ясным и сосредоточенным.

– Я... живой? – голос Артфула звучал хрипло, слабо, напоминая шелест сухих листьев. Горло саднило от запекшейся крови.

– Чудом, – коротко отозвался Харкен.

Он стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к косяку двери со скрещенными на груди руками. Его взгляд был колючим, подозрительным, губы сжаты в тонкую линию.

– Если бы мы вышли на пять минут позже, Бедвеиру нечего было бы сшивать. Тебя буквально по кускам собирали, остряк. Позвоночник чудом цел остался.

У стены, словно бездушный монолит, возвышался Киллдроид. Его сенсоры тихо жужжали, сканируя жизненные показатели Артфула на импровизированном кардиомониторе.

– Частота сердечных сокращений пациента стабилизируется, – сообщил он ровным тоном. – Критический порог кровопотери преодолен.

Артфул медленно перевел затуманенный взор дальше, в самый темный угол комнаты, куда едва доставал тусклый свет лампы. И в этот момент дыхание снова перехватило, но уже не от физической боли.

Там, прямо на холодном бетонном полу, сидел Пурсуер.

Его руки были скованы за спиной тяжелыми железными кандалами, цепь от которых шла к вбитому в стену кольцу. Ноги стягивали толстые кожаные ремни. Одежда на нем все еще хранила засохшие, побуревшие пятна чужой крови. Пурсуер сидел неподвижно, низко опустив голову, так что спутанные волосы закрывали лицо. Его широкие плечи мелко вздрагивали, словно от немого внутреннего рыдания, которое он отчаянно пытался сдержать.

Воспоминания вспыхнули в голове Артфула с пугающей четкостью: мерзлая земля, звериный оскал, треск рвущейся плоти и безумный, неумолимый голод в темных глазах нападавшего. Инстинктивно Артфул попытался отодвинуться глубже в матрас, но резкая боль в груди заставила его зашипеть и бессильно уронить голову обратно на подушку.

– Он... – выдавил Артфул, с трудом находя слова. – Что с ним было?..

– Это мы как раз и пытаемся выяснить, – ответил Бедвеир, аккуратно укладывая инструменты на металлический поднос. Он бросил долгий, изучающий взгляд на фигуру в углу. – Когда мы нашли вас, он не пытался скрыться. И сейчас он находится в полном сознании. То, что произошло в лесу, не было спланированным нападением. Это был срыв. Приступ неконтролируемой жажды плоти. Вопрос в том, что его вызвало.

– Мне плевать, что его вызвало, – резко отрезал Харкен, отталкиваясь от косяка и делая шаг к кровати. – Он опасен. Он сожрал половину нашего товарища просто так, посреди прогулки! Киллдроид, ты видел его показатели? Это машина для убийства, у которой сорвало предохранители. Завтра он перегрызет глотку тебе, мне или Бедвеиру, пока мы будем спать!

– Мои расчеты подтверждают аномальный уровень агрессии, несвойственный стандартному профилю Пурсуера, – холодно отозвался Киллдроид, даже не повернув головы. – Однако физическое сопротивление при задержании отсутствовало. Уровень угрозы в настоящий момент локализован благодаря средствам фиксации. Ликвидация объекта до получения исчерпывающих данных нерациональна.

– Да вы издеваетесь... – Харкен сплюнул на пол и снова уставился на прикованного убийцу.

В углу послышался глухой металлический звон цепи.

Пурсуер медленно, преодолевая невероятную тяжесть, поднял голову. Его лицо было мертвенно-бледным, губы искусаны в кровь, а в глазах стояла такая бездонная, разрывающая душу мука, какую никто из присутствующих никогда раньше в нем не видел. Он не смотрел ни на Харкена, ни на Киллдроида. Его взгляд остановился на Артфуле, прикованном к больничной койке, слабом, замотанном в белые бинты.

В этом взгляде не было ярости. Не было жажды добить. В нем читалось лишь ошеломляющее осознание собственного чудовищного бессилия перед тем, что дремало внутри него, и немая, безнадежная мольба о прощении, которую он не имел права произнести вслух.

Артфул смотрел на него через разделявшую их комнату. Сердце под бинтами глухо и тяжело колотилось о ребра. Привычная насмешливая маска была разбита вдребезги, обнажив усталость и глубокий, въевшийся холод.

– Ты помнишь, – не спросил, а тихо констатировал Артфул, глядя прямо в эти темные, полные вины глаза.

Пурсуер не ответил. Он лишь судорожно сглотнул, закрыл глаза и снова бессильно уронил голову на грудь, загремев цепями в гулкой, давящей тишине лазарета.