Не придумала, ну, пурсуер грызет всех по главам

Запах больничного крыла всегда казался стерильным до тошноты. Хлор, озон от работающих медицинских мониторов и едва различимый душок застарелой крови, въевшийся в швы между кафельными плитками. Но сейчас воздух здесь был густым, вязким, словно его можно было резать скальпелем.

На койке у дальней стены, опутанный тяжелыми стальными цепями и фиксирующими ремнями из армированной кожи, лежал Пурсуер. Его дыхание было редким, сиплым, с металлическим присвистом. В вену тянулась тонкая прозрачная трубка капельницы, подававшая тяжелейший транквилизатор в дозах, способных свалить взрослого медведя. Но даже сквозь химический туман его веки непрерывно подрагивали, а сухожилия на запястьях натягивались струнами при каждом неосторожном шорохе.

Напротив, опершись спиной о притолоку, застыл Киллдроид. Он не шевелился уже почти два часа. Его тяжелый, лишенный эмоций взгляд сверлил неподвижное тело соратника. В его механической душе не было места сантиментам: пока Пурсуер дышал ровно, Киллдроид оставался лишь молчаливой гарантией того, что эта ночь не закончится новой бойней. Но внутри убийцы зрело несвойственное ему недоумение. Киллдроид знал анатомию и знал, как ломается разум, но то, что случилось в лесу, выходило за рамки банального помешательства.

Чуть поодаль, за хирургическим столиком, заваленным распечатками кардиограмм и пробирками с темной, пугающе густой кровью, сидел Бедвеир. В свете бестеневой лампы его лицо казалось вылепленным из воска. Он методично настраивал микроскоп, аккуратно поворачивая колесо фокусировки тонкими, не знающими дрожи пальцами.

– Ты тратишь время, Бедвеир, – раздался резкий, хриплый голос из угла палаты.

Харкен стояла у окна, скрестив руки на груди. Её тяжелая броня глухо скрипнула, когда она сменила позу. Взгляд её пылал параноидальным, давящим раздражением, копившимся все те часы, что они провели взаперти. Она не спала ни минуты. Каждая секунда промедления казалась ей непростительной слабостью.

– Ты ищешь логику там, где остался только бешеный зверь, – продолжала она, отталкиваясь от подоконника и делая шаг к освещенному столу. – Он чуть не выпотрошил Артфула. Он напал на своего. Это не болезнь, Бедвеир. Это гниль. И её нужно выжигать, пока она не перекинулась на остальных.

– Успокойся, Харкен, – не отрываясь от окуляров, ровным тоном отозвался Бедвеир. – Радикальные решения всегда кажутся самыми простыми тем, кто не умеет думать на шаг вперед. Взгляни на эти показатели. У него уровень адреналина в спинномозговой жидкости превышает норму в семь раз. Нейронная активность коры головного мозга подавлена, но подкорковые центры работают с такой перегрузкой, будто его тело готовится к апокалипсису. Это не просто «бешенство». Это чужеродный паттерн.

– Чужеродный паттерн? – с неприкрытым сарказмом процедила Харкен, сжав кулаки. Костяшки её перчаток побелели. – Какая разница, как ты назовешь эту мерзость? Завтра он проснется, сорвет эти жалкие ремни и перегрызет тебе глотку, пока ты будешь рассуждать о его коре головного мозга! Киллдроид, скажи ему! Почему мы держим чудовище под боком? Пуля в затылок решит проблему за долю секунды.

Киллдроид лишь медленно повернул голову в её сторону.

– Пурсуер нейтрализован, – холодно произнес он низким, гулким голосом. – Пока цепи держат, приказа на ликвидацию нет. Риск контролируем.

– Контролируем?! – Харкен сорвалась на ядовитый шепот, шагнув ближе к койке. Её переполняла злоба, выкованная из глубинного, тщательно скрываемого страха. – Ты слеп, как и он!

– Оставь его, Харкен... – послышался слабый, но удивительно ясный голос из полумрака соседней кровати.

Там, приподнявшись на локтях, полулежал Артфул. Его грудь и плечо были туго перебинтованы, сквозь белые слои марли все еще проступали бледные пятна сукровицы. Лицо его осунулось, под глазами залегли тени, но во взгляде читалась прежняя колкая насмешливость, которой он всегда защищался от мира.

– Не трать связки, дорогая, – продолжил Артфул, морщась от резкой боли в разорванных мышцах. – Твой крик никого здесь не впечатляет. И уж поверь мне, как человеку, чьи ребра этот «зверь» едва не пустил на сувениры, дело вовсе не в том, что Пурсуер внезапно захотел разнообразить свой рацион.

– Ты защищаешь его? – Харкен резко обернулась к нему, её глаза сузились. – Он рвал тебя живьем! Ты должен был потребовать его головы первым!

– Я защищаю здравый смысл, – сухо парировал Артфул. Он медленно опустил ноги на холодный пол, удерживая равновесие одной рукой. – Когда он прижал меня к земле, я видел его глаза. В них не было жажды крови. В них был ужас. Пурсуер не хотел этого. Что-то... навалилось на него изнутри. Оно сломало его волю, как сухую ветку. Если мы просто прикончим его, мы никогда не поймем, что это было. А значит, в следующий раз эта дрянь может проснуться во мне. Или в Бедвеире. Или в тебе, Харкен. И кто тогда пустит пулю в затылок тебе?

– Чушь! – отрезала она, брезгливо отмахнувшись. – Очередные сказки слабоумных философов. Вы все здесь потеряли хватку. Вы трясетесь над убийцей, который уже перестал быть человеком!

Она развернулась на каблуках и подошла вплотную к изголовью койки Пурсуера. Харкен наклонилась над скованным телом. Её дыхание обожгло бледную, покрытую холодным потом щеку охотника.

– Ты слышишь меня, тварь? – прошипела она прямо ему в лицо. – Они могут нянчиться с тобой, сколько влезет. Но я знаю, что ты такое. Ты ошибка. Грязное животное, заслуживающее только скотобойни. И как только они отвернутся, я лично вышибу из тебя эти бешеные мозги.

В глубине черепа Пурсуера царила непроглядная тьма.

Но эта тьма не была пустой. Она была голодной.

Слова Харкен пробивались сквозь слои седативных препаратов, как раскаленные иглы. Каждое её слово, каждый звук её визгливого, пропитанного ядом голоса отдавался в его висках невыносимым давлением. Он слышал её. Он понимал каждое слово. Где-то в глубине его истерзанного сознания та часть, что когда-то была верным соратником и хладнокровным убийцей, отчаянно кричала, умоляя сковать его еще крепче, залить в вены свинец, запереть в железобетонный саркофаг.

«Убей меня...» – билась слабая человеческая мысль. – «Харкен, сделай это... стреляй, пока я не...»

Но тело больше не принадлежало ему.

Голод не был физической потребностью в пище. Это была древняя, ненасытная бездна, спавшая в темных закоулках его существа и пробужденная чем-то незримым. И сейчас эта бездна среагировала на угрозу. На вибрацию ненависти. Тело решило само. Оно не просто хотело выжить – оно жаждало заткнуть этот источник шума. Наказать за каждую каплю презрения. Отомстить той, что стояла ближе всех и источала такой концентрированный, сладкий запах уязвимости.

Мышцы Пурсуера свело чудовищной судорогой.

– Харкен, отойди от него, – внезапно и очень тихо произнес Киллдроид. Впервые за всю ночь в его голосе прозвучала нота напряжения. Его оптические датчики зафиксировали резкий скачок температуры тела прикованного.

– Что? – огрызнулась Харкен, не оборачиваясь. – Боишься, что я обижу твою зверюшку?..

Она не успела договорить.

Раздался оглушительный, визгливый треск рвущегося металла. Звенья тяжелой цепи, сковывавшей правую руку Пурсуера, не выдержали запредельного, неестественного рывка и брызнули во все стороны осколками каленой стали.

– Назад! – крикнул Бедвеир, роняя пробирку. Стекло разлетелось вдребезги, заливая пол алой взвесью.

Харкен отшатнулась, её рука метнулась к кобуре на бедре, но было слишком поздно. Скорость, с которой двигался Пурсуер, опровергала все законы физиологии. Одной лишь свободной рукой он вцепился в фиксирующий нагрудный ремень и с диким хрустом вырвал крепежные болты прямо из металлического каркаса кровати.

Его глаза распахнулись. В них больше не было белков – лишь бездонная, налитая черной кровью пустота, сузившиеся до игольного ушка зрачки и слепая, клокочущая в горле ярость.

– Твою м... – выдохнула Харкен, выхватывая клинок.

Пурсуер не стал драться, как боец. Он атаковал как хищник, ведомый слепым голодом.

Он рухнул на неё всем своим весом, сбивая с ног. Они с грохотом повалились на кафельный пол, скользя по осколкам стекла. Киллдроид рванулся вперед, выбрасывая тяжелую руку для захвата, но Пурсуер, двигаясь на четвереньках с гибкостью змеи, уже оседлал бьющуюся в панике Харкен, прижав её предплечья коленями к полу.

– Снимите его! Снимите с меня этого ублюдка! – закричала Харкен. В её голосе больше не было надменности, лишь чистый, первобытный ужас.

Пурсуер оскалился. Раздался мокрый, жуткий хруст – его собственная челюсть с щелчком сместилась, приспосабливаясь к невозможно широкому укусу, кожа в уголках рта лопнула, выпуская темную сукровицу.

– Пурсуер, нет! – крикнул Артфул, отчаянно хромая вперед и пытаясь ухватиться за стойку капельницы как за оружие.

Но Пурсуер уже не слышал. Он видел перед собой только пульсирующую плоть. Ту, что так долго язвила. Ту, что требовала его смерти.

Его зубы сомкнулись на горле Харкен.

Раздался звук, от которого у Бедвеира похолодело внутри – глухой, хлюпающий треск рвущейся трахеи и мышц. Крик Харкен мгновенно захлебнулся в фонтане густой, темно-бордовой крови, брызнувшей на потолок и белые стены. Её ноги судорожно забарабанили по полу, броня загремела, но хватка охотника была монолитной.

Пурсуер мотнул головой, как цепной пес, вырывая гигантский кусок плоти вместе с голосовыми связками. Кровь заливала его лицо, попадала в глаза, текла по подбородку, но он даже не моргал. Он судорожно, давясь, проглотил кусок, издавая утробный, животный рык, в котором сквозило чудовищное, извращенное наслаждение.

– Огонь на поражение! – крикнул Бедвеир, выхватывая парализатор.

Киллдроид уже был рядом. Его стальной кулак с сокрушительной силой врезался Пурсуеру в бок, ломая ребра. Удар должен был отбросить человека на несколько метров, но Пурсуер лишь изогнулся под неестественным углом и, даже не глядя на киборга, вцепился пальцами в нагрудные пластины Харкен. С нечеловеческой, кошмарной мощью он рванул металлические застежки, обнажая её грудную клетку.

Харкен была еще жива. Её остекленевшие глаза бессмысленно смотрели в потолок, а из развороченного горла с пузырями выходил последний воздух.

То, что последовало дальше, не поддавалось описанию. Это была не просто бойня – это было методичное, безумное уничтожение.

Пурсуер вонзил зубы в её плечо, с треском отрывая куски мяса прямо до белой ключицы. Он жрал. Он рвал её зубами, ломал пальцами хрящи, вгрызался глубже, словно пытаясь добраться до самой сути, до того места, где пряталась её жизнь. Раздался оглушительный треск – ломались ребра, вскрываемые голыми руками, как деревянные щепки.

– Назад, Киллдроид! Отойди! – задыхаясь, крикнул Артфул, вскидывая тяжелый огнетушитель, сорванный со стены.

Киллдроид нанес второй удар, целясь в затылок Пурсуера, но тот внезапно развернулся на полу, оскаленный, с куском окровавленной плоти в зубах. В его глазах мелькнула тень того самого безжалостного убийцы, каким он был всегда, помноженная на первобытную ярость. Он ударил Киллдроида обломком собственной берцовой кости Харкен, вырванной секундой ранее, целясь прямо в оптический сенсор. Киборг отшатнулся от неожиданной траектории, системы дали сбой, осыпая сетчатку искрами помех.

Этих нескольких секунд Пурсуеру хватило, чтобы завершить кровавый пир.

Когда Артфул и подоспевший с электрошоковым шестом Бедвеир наконец смогли приблизиться, зрелище, открывшееся им, заставило бы сойти с ума любого неподготовленного человека.

Харкен больше не существовало.

На полу, в огромной, медленно растекающейся луже темной крови, лежали лишь обглоданные, расколотые кости скелета, фрагменты раздробленного черепа и разорванные, разбросанные внутренности, которые голод признал негодными. Грудная клетка была полностью выедена изнутри, обнажая пустые позвонки. Запах свежей бойни, смешанный с запахом вскрытого кишечника, заполнил палату, вытесняя всякий намек на больничную стерильность.

Пурсуер сидел посреди этого кошмара на коленях.

Его грудь тяжело, судорожно вздымалась. Руки по самые локти были покрыты запекшейся и свежей кровью, ошметки плоти прилипли к лицу, бороде и одежде. Он замер, опустив голову. Капли крови медленно капали с его подбородка на то, что осталось от ключицы Харкен.

Медленно, невероятно медленно его дыхание начало выравниваться.

– Киллдроид... шест... держи его... – шепотом, почти теряя сознание от увиденного, пробормотал Артфул. Его раны снова открылись от напряжения, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только ледяной холод, ползущий по спине.

Киллдроид, восстановив ориентацию, подошел ближе, занося тяжелый клинок над шеей сидящего.

Но Пурсуер не шевелился.

Он медленно поднял голову. Чернота в его глазах начала рассеиваться, отступая перед мутным, осознанным светом. И в этом взгляде Артфул снова увидел то, от чего мороз драл кожу: безграничный, невыносимый человеческий ужас.

Пурсуер посмотрел на свои руки. На куски мяса под ногтями. На пустую грудную клетку у своих ног.

Его челюсть, все еще неестественно вывихнутая, дрогнула. Горло свело спазмом, и из него вырвался не рык зверя, а хриплый, удушливый стон человека, очнувшегося посреди кошмара, автором которого был он сам.

– Я... – едва слышно просипел Пурсуер, давясь кровью, стоящей в глотке. – Я... не смог...

– Он в сознании, – глухо констатировал Бедвеир, опуская шокер, хотя его руки заметно дрожали. – Он... вернулся.

– Отойдите от него, – монотонно произнес Киллдроид, не убирая лезвия от его горла. – Он уничтожил Харкен. Он представляет абсолютную угрозу.

– Нет, Киллдроид, стой! – Артфул сделал шаг вперед, переступая через лужу крови. Его голос звенел от ярости и отчаяния. – Ты что, не видишь?! Это происходит только тогда, когда голод берет верх! Она провоцировала его! Её агрессия... она будто запустила этот чертов механизм!

– Она мертва, Артфул, – отрезал Киллдроид. – От неё остались кости. Твой научный интерес не оправдывает потерю боевой единицы.

– Это не научный интерес, идиот! – крикнул Бедвеир, и его маска спокойствия наконец треснула. – Если мы убьем его сейчас, мы не узнаем природу триггера! Харкен была первой, кто открыто желал ему смерти. Её эмоции... её ненависть спровоцировала реакцию. Голод питается этим. Он реагирует на угрозу!

Пурсуер на полу затрясся мелкой дрожью. Он сжался в комок, пачкая лицо в остатках крови со своих ладоней, словно пытаясь стереть её, содрать вместе с кожей. Из его груди вырывались прерывистые, сухие всхлипы. Чудовище снова уступило место сломленному человеку, запертому в теле монстра.

– Убейте... – прохрипел Пурсуер, глядя снизу вверх на лезвие Киллдроида. Его пальцы судорожно царапали пол, оставляя кровавые полосы. – Убейте меня... оно вернется... Оно все еще... голодно...

В тишине лазарета, нарушаемой лишь мерным писком медицинского монитора, этот хрип прозвучал как приговор.

Артфул медленно перевел взгляд с окровавленных останков Харкен на лицо Пурсуера, затем на застывшего Киллдроида и бледного Бедвеира. Раскол произошел. Тонкая грань, удерживавшая их вместе, была разорвана зубами их собственного товарища.

И самое страшное заключалось в том, что где-то глубоко внутри каждый из них почувствовал: голод действительно не насытился. Он просто ждал следующего повода проснуться.