Алвщазахаз

Железный штырь аварийного засова лежал на полу, вывернутый наружу так легко, будто был сделан из сырой глины.

В узком техническом коридоре, ведущем к карантинному блоку, пахло озоном, дешевым хлорным антисептиком и чем-то сладковато-гнилостным, от чего к горлу подкатывала тошнота. Свет потолочных ламп то и дело дергался, с тихим сухим треском роняя на облупившийся бетон острые тени.

Бедвеир остановился перед зияющим проемом сорванной с петель двери, прижав к груди планшет с едва работающим монитором биометрических данных. Экран был девственно чист: никаких пульсирующих линий, никакой частоты сердечных сокращений, лишь упрямое, мертвое «Сигнал потерян». Лицо исследователя осунулось, под глазами залегли тяжелые фиолетовые тени. Вся его былая научная невозмутимость, вся холодная логика, которой он так долго пытался прикрыть разрастающийся вокруг кошмар, осыпалась мелким прахом.

Сзади подошел Артфул. Он держался с подчеркнутой небрежностью, засунув руки в карманы куртки, но Бедвеир слышал, как часто и прерывисто тот дышит сквозь зубы. Маска насмешливого спокойствия трещала по швам.

– Ну что? – негромко спросил Артфул, вглядываясь в черную пасть пустой палаты. – Решили проведать старого приятеля, предложить ему чаю и спросить, почему он не в духе? Я же говорил, Бедвеир. Надо было решать вопрос сразу.

– Заткнись, – без злобы, глухо отозвался Бедвеир, поднимая фонарь. Луч рассек густую пыль внутри изолятора.

Там никого не было.

Ремни из армированного нейлона, которыми они втроем — еще до того, как этот ад поглотил Харкен, до того, как разорванный металл возвестил о конце Киллдроида, — фиксировали Пурсуера к койке, были не расстегнуты. Они были перетерты, изжеваны в лохмотья и залиты густой, почти смоляной жижей. Металлический каркас кровати скрутило штопором. В полуметре над плинтусом на бетонной стене темнели длинные, рваные борозды — следы когтей, проникших в камень на глубину пальца.

– Семя Бездны завершило первичную перестройку, – голос Бедвеира предательски дрогнул. Он присел на корточки, касаясь кончиком перчатки темного налета у порога. – Процесс митоза и мутации мышечных волокон вышел из-под контроля. Он не просто обезумел, Артфул. Он голоден. Он трансформировался, чтобы добывать пищу.

– И этой пищей будем мы, если не заколотим все двери, – криво усмехнулся Артфул, хотя его пальцы в карманах сжались в кулаки до побеления костяшек. – Куда он пошел? Наружу?

– Вентиляционная шахта сорвана, аварийный шлюз третьего сектора раскурочен. – Бедвеир медленно поднялся, глядя на темнеющий в конце туннеля выход, ведущий к границе внешнего периметра. – Он ушел в лес. На открытое пространство. И упаси нас небо, если кто-то окажется у него на пути.

---

Лес казался мертвым.

Низкие, корявые сосны цеплялись за каменистую почву, утопая в серых клочьях ползучего тумана. Ни шелеста птичьих крыльев, ни стрекота ночных насекомых — природа замерла, почуяв присутствие чего-то глубоко чуждого, искажающего само понятие живого.

Пурсуер не шел — он скользил меж стволов, почти не касаясь мерзлой земли.

Его тело больше не принадлежало ему в полной мере. Под серой, загрубевшей кожей перекатывались узловатые, неестественно гипертрофированные мышцы; суставы выгибались под углами, невозможными для человека, а по венам вместо крови пульсировал раскаленный свинец Семени. Внутри черепной коробки стоял непрекращающийся, давящий гул — приказ паразита, его глухой утробный зов, заглушающий любые остатки рассудка.

«Голод. Рви. Ломай. Насыщайся».

Где-то глубоко внутри, замурованный в собственном мутировавшем теле, настоящий Пурсуер беззвучно кричал. Он видел этот лес через пелену багрового тумана, ощущал сырость воздуха через чудовищно обостренное обоняние, но не мог даже моргнуть по собственной воле. Челюсти ныли от нестерпимой ломки: зубы удлинились, десны сочились черной сукровицей, требуя одного — сомкнуться на теплой, трепещущей плоти.

Внезапно в холодном воздухе мелькнул чужой запах. Запах живого тепла, пота, беспечности и резкого, отвратительно знакомого табачного дыма.

Существо замерло за широким стволом расщепленного грозой дуба. Горло Пурсуера выдало сухой, скрежещущий клекот, похожий на треск ломающихся костей.

На небольшой поляне, привалившись спиной к замшелому валуну, стоял Таунт.

Он выглядел так, будто происходящее вокруг его ни капли не касалось. Засунув одну руку в карман потертых штанов, другой он крутил тяжелый металлический зажигалку, высекая сноп коротких искр. Его поза выражала полное, почти вызывающее пренебрежение ко всему миру. Когда из тумана донесся тихий треск сучьев, Таунт даже не вздрогнул. Он медленно повернул голову, прищурившись.

– Ну и кто тут ползает? – громко бросил он в пустоту, ухмыляясь уголком рта. – Если это ты, жестянка, то у меня для тебя плохие новости: твое масло воняет за версту. А если это наш лабораторный затворник...

Из мрака, плавно и жутко, выступил силуэт.

Это был Пурсуер, но в то же время нечто, едва сохранившее очертания прежнего убийцы. Его фигура неестественно сгорбилась, пальцы вытянулись в изогнутые черные лезвия, а нижняя челюсть странно подрагивала, обнажая ряды острых, налегающих друг на друга зубов. Глаза светились тусклым, фосфоресцирующим фиолетовым светом Бездны — в них не было ни намека на узнавание.

Таунт замер на мгновение, его бровь поползла вверх. Но вместо того, чтобы отступить, достать оружие или хотя бы проявить каплю благоразумной осторожности, парень лишь шире оскалился. Нахальство было его второй натурой, броней, которую он надевал всегда, даже перед лицом неминуемой гибели.

– Ого, – протянул Таунт, скрестив руки на груди и демонстративно цокнув языком. – Поглядите-ка на него. Пурсуер, дружище, ты в зеркало давно смотрелся? Ты похож на бродячую шавку, которую забыли покормить и оставили под дождем на пару месяцев. Что, в палате кормить перестали, решил кору погрызть?

Внутри монстра сознание Пурсуера в панике забилось о стенки черепа.

«Уходи! Беги, идиот, беги прочь!» — пытался крикнуть он, но из пасти вырвался лишь влажный, булькающий хрип.

Таунт только раззадорился, принимая это замешательство за слабость.

– Что ты там хрипишь? Совсем разучился языком ворочать? – Он сделал шаг вперед, вызывающе покачиваясь с пятки на носок. – А я-то думал, ты опасный парень. Великий охотник, гроза базы. А теперь что? Слюни пускаешь в кустах? Ну давай, сделай выпад, чучело. Покажи, на что способен твой новый прикид, или ты можешь только пугать ботаников вроде Бедвеира?

Паразит внутри Пурсуера не просто слышал слова — он впитывал эманации. Агрессия, высокомерие, скрытая под бравадой издевка — все это сработало как искра, брошенная в бочку с порохом. «Семя» взвыло.

Воздух взорвался.

Расстояние в двадцать метров чудовище преодолело в один смазанный, нечеловеческий прыжок. Таунт не успел даже стереть с лица самоуверенную ухмылку — его зрачки лишь расширились от шока, когда на него обрушилась колоссальная, первобытная тяжесть.

Удар сбил его с ног, вышибив воздух из легких с глухим хрипом. Затылок парня с силой врезался в валун, перед глазами полыхнули багровые искры. Он попытался вскинуть руки, упереться в грудь нападавшего, но чужие конечности были подобны стальным балкам.

– Какого... – выдавил Таунт, и в этот момент в его плечо вонзились зубы.

Это была не просто рана — это было истязание. Челюсти Пурсуера сомкнулись с хрустом ломающейся ключицы. Чудовище не просто кусало — оно с остервенением рвало, перемалывало плоть, пытаясь буквально сожрать дерзкую добычу живьем. Горячая кровь брызнула на серый мох, ослепительно пахнуло железом.

Таунт закричал. Его крик, высокий, надрывный, лишенный всякого следа прежней спеси, эхом раскатился по безмолвному лесу.

– Тварь! Пусти... пусти меня! – захлебываясь собственной болью, сипел он, колотя свободной рукой по обезображенному лицу монстра. Но удары не приносили никакого эффекта — они лишь распаляли тварь сильнее.

Пурсуер, ведомый Семенем, рванул челюстями вбок, сдирая слой кожи и мышц, упиваясь теплом свежей крови. Паразит ликовал, его аппетит разгорался, требуя добраться до горла, разорвать трахею, покончить с шумом.

«НЕТ!»

В этот критический миг глубоко внутри этой оболочки что-то надломилось. Остатки человеческой души Пурсуера, увидев кровь соратника, совершили отчаянный, предсмертный рывок за контроль. Это длилось долю секунды — нервный спазм, сведший мускулы шеи судорогой. Челюсти монстра рефлекторно разжались, пасть распахнулась, роняя густую багровую слюну на изодранную куртку Таунта.

Пурсуер отшатнулся назад, мотая головой и с силой впиваясь когтями в собственные виски, издавая мучительный, утробный вой. Внутренняя борьба раздирала его на части. Чудовище хотело жрать, человек пытался остановить бойню.

Таунт, хрипя и захлебываясь стонами, попытался отползти, оставляя за собой широкий кровавый след. Его правая рука висела плетью, плечо представляло собой месиво из рваных сухожилий и осколков кости.

Монстр на поляне замер, тяжело дыша. На секунду его фосфоресцирующий взгляд снова упал на беспомощную жертву. Голод начал побеждать. Челюсти снова щелкнули, готовясь к решающему броску.

– Эй! Прочь от него!

Из тумана на краю поляны выскочила фигура в белом запачканном халате поверх полевой формы.

Медик.

В руке он держал сигнальный фальшфейер, который в ту же секунду с шипением вспыхнул ослепительно-ярким магниевым пламенем. Едкий красный дым и нестерпимый жар полоснули по сверхчувствительным глазам монстра. Пурсуер зашипел, отступая на шаг и прикрывая морду мутировавшей лапой. Свет жег, шум раздражал, а остатки человеческого разума внутри нашептывали: «Уходи, пока ты их всех не убил».

Сдавленно рыкнув, существо развернулось и гигантскими скачками растворилось в темноте лесной чащи, оставив после себя лишь поломанные кусты и запах озона.

Фальшфейер продолжал яростно трещать, освещая поляну кроваво-красным светом.

Медик, не теряя ни секунды, бросился на колени рядом с Таунтом. Его лицо оставалось пугающе спокойным, но пальцы действовали со стремительной точностью опытного полевого врача.

– Черт... черт бы его побрал... – слабо шептал Таунт, его веки дрожали, а губы приобрели синюшный оттенок от стремительной потери крови и шока. – Он... он меня чуть не сжрал...

– Молчи, – отрывисто бросил Медик, распарывая остатки ткани на его плече медицинскими ножницами. – Береги дыхание. У тебя разрыв дельтовидной мышцы, повреждена подключичная артерия. Если будешь трепаться — сдохнешь через две минуты от геморрагического шока.

Медик выхватил из сумки кровоостанавливающий жгут, туго перетягивая плечо Таунта у самого основания. Парень взвыл от новой вспышки боли и едва не потерял сознание, вцепившись здоровой рукой в сырую траву.

– Держись, острослов, – сквозь зубы бросил Медик, щедро заливая рваную рану гемостатической пеной и накладывая тугую давящую повязку. Пена шипела, сворачивая кровь и вызывая адское жжение. – Твой длинный язык давно должен был тебя похоронить, но сегодня тебе просто сказочно повезло.

– Он... он монстр... – выдавил Таунт, его взгляд туманился. – Это больше не Пурсуер...

– Я знаю, – сухо ответил Медик.

Закончив с первичной перевязкой, он воткнул в бедро раненого шприц-тюбик с мощным стимулятором и обезболивающим. Таунт судорожно вдохнул, обмякая, но оставаясь в сознании.

Медик огляделся по сторонам, вглядываясь в черную пасть леса. Туман продолжал клубиться, скрывая следы чудовища, но ощущение близкой опасности никуда не ушло. Они были на открытой местности, абсолютно уязвимые. Пурсуер мог вернуться в любую секунду, ведомый запахом крови.

Подхватив Таунта под мышки, Медик с кряхтением взвалил его здоровое плечо себе на спину, поднимая стонущего парня на ноги.

– Ноги переставляй, если жить хочешь, – скомандовал он тихо, но жестко. – Нам нужно убираться отсюда. До Дома выживших почти полмили.

– Я... я дойду... – пробормотал Таунт, с трудом волоча ноги по грязи. Вся его спесь вытекла вместе с кровью, оставив лишь животный, первобытный страх.

Они медленно двинулись через туман, оставляя позади залитую кровью поляну.

В кронах деревьев, высоко над их головами, тихо качнулась ветка. Из темноты за удаляющимися силуэтами неотрывно следили две фиолетовые точки, горящие неутолимым, бесконечным голодом. Семя Бездны вкусило плоть и больше не собиралось останавливаться.