Я не твой герой

Тени в заброшенном кабинете нумерологии на пятом этаже были густыми, словно разбавленная болотная тина. За высокими стрельчатыми окнами свирепствовал ноябрьский шторм, бросая в ледяное стекло горсти мелкого града. Замок спал, убаюканный завываниями ветра, но здесь, в полумраке, воздух звенел от чудовищного, готового разорваться напряжения.

Элис Розье стояла у разбитого астрономического глобуса, скрестив руки на груди. Пламя в камине вспыхивало и угасало в такт ее рваному, прерывистому дыханию — сырая магия выплескивалась наружу, реагируя на ее гнев. Ее рыжие волосы, всегда непокорные, казались сейчас медной короной в неверных отблесках огня, а карие глаза горели лихорадочным, опасным блеском.

Том Реддл стоял напротив. Неподвижный. Безупречный. Черная мантия старосты лежала идеально ровно, ни одна складка не сместилась даже после того, что произошло в подземельях получасом ранее. Он смотрел на нее так, словно изучал любопытный образец ядовитого растения: с холодным расчетом, превосходством и легким, едва заметным презрением, которое ранило глубже любого заклятия.

– Ты позволила себе сорваться, Элис, – произнес Том.

Его голос звучал негромко, бархатно, без единого намека на злость. Именно этот тон сводил ее с ума больше всего. Он никогда не кричал. Зачем богам кричать на смертных?

– Сорваться? – переспросила она, скривив яркие губы в ядовитой усмешке. – Он коснулся меня, Том. Этот надушенный слизеринский выродок посмел положить руку мне на талию и заявить, что моя фамилия звучит слишком благородно, чтобы я ходила без покровителя.

– Лестрейндж полезен, – бесстрастно отозвался Том, сделав неспешный шаг вперед. Его пальцы, длинные и аристократичные, сжали палочку из тиса. – Его семья финансирует половину наших замыслов. Его отец имеет связи в Министерстве, которые понадобятся мне через год. А ты едва не выжгла ему глазные яблоки посреди гостиной факультета.

– Мне плевать на его отца! – Элис шагнула ему навстречу, вздернув острый подбородок. – И на его золото плевать! Ты стоял там. В трех футах от нас. Ты вел свою слащавую беседу с Малфоем и смотрел, как этот кретин ухмыляется мне в лицо. Ты ничего не сделал!

– А чего ты ждала? – Том слегка наклонил голову, и в его темных зрачках блеснул алый огонек — отблеск камина или нечто куда более древнее и темное. – Что я выхвачу палочку и устрою дуэль чести, как сопливый гриффиндорец? Забуду обо всем, что мы выстраивали по кирпичику? О контроле? О власти? Ты слишком эмоциональна, Элис. Это слабость. А слабость магловского толка я не терплю. Особенно в тебе.

Слово «магловский» хлестнуло ее по лицу сильнее пощечины.

Она знала, откуда он это берет. Они оба помнили приют святого Вула.

Серые, растрескавшиеся стены, вонь дешевой тушеной капусты, ледяные сквозняки и вечный, унизительный голод. Там они были двумя волчатами в клетке со скотом. Элис помнила, как пятилетний Том сидел на подоконнике и смотрел на уродливые лондонские трущобы с такой всепоглощающей ненавистью, что мухи падали замертво на стекло. И она была единственной, кто не плакал от страха, когда он заставлял шкафы плясать, а чужих игрушек лишал голов. Она смеялась. Она подавала ему спички.

Они были слеплены из одной грязи, но если Элис жаждала сжечь этот мир дотла в припадке ярости, то Том хотел положить его к своим ногам — замороженным, подчиненным, истекающим кровью по его расписанию.

– Не смей говорить со мной так, будто я одна из них, – прошипела Элис, сокращая расстояние между ними. Теперь ее отделяли от него лишь жалкие дюймы. Она чувствовала холод, исходивший от его тела — ни тепла, ни биения жизни, лишь чистая, концентрированная магия. – Я помню тебя сопливым сиротой в штопаных чулках, Реддл. Я помню, как ты прятал корки хлеба под подушкой, боясь, что старшие мальчишки отберут их. Ты думаешь, надел изумрудную мантию и стал королем?

Воздух в комнате сгустился. Температура резко упала, пламя в камине затрещало и посинело.

Том не отшатнулся. Напротив, он медленно протянул руку и перехватил ее запястье. Его хватка была железной, безжалостной. Он нажал на сухожилие с выверенной точностью, заставляя пальцы Элис разжаться и выронить ее палочку из терновника. Дерево с сухим стуком упало на каменные плиты пола.

– Ты помнишь слишком много ненужного, дорогая Элис, – прошептал он ей прямо в лицо. Его дыхание пахло мятой и горьким миндалем. – И делаешь из этого неверные выводы. То, что мы делили одну помойку в детстве, не делает нас равными. Это делает тебя единственной свидетельницей моего падения, которую я до сих пор почему-то не заставил замолчать навсегда.

– Так заставь! – выплюнула она, не пытаясь вырваться, хотя его пальцы впивались в ее кожу до синяков. – Давай, Том! Произнеси это! Или ты боишься остаться здесь абсолютно один?

Ее карие глаза горели безумием, отражая его неподвижное, скульптурное лицо.

– Ты окружаешь себя этими трусами — Лестрейнджем, Малфоем, Ноттом. Они заглядывают тебе в рот, они готовы целовать подол твоей мантии, потому что думают, будто ты их великий лидер. Их спаситель. Их чистокровный принц, который вернет былую славу, – горький, надломленный смех сорвался с ее губ. – Но я-то знаю. Ты не герой их сказок. Ты чудовище. Ты паразит, который выпьет их до дна и выбросит гнить в канаву, как магловские объедки.

– Чудовище? – Том чуть заметно усмехнулся уголком тонких губ. В его глазах не было оскорбленной гордости, лишь бездонное, ледяное превосходство существа, стоящего над человеческой моралью. – Какое банальное слово. Люди называют чудовищем все, что превосходит их понимание. Они слабы. Они смешивают свою кровь с грязью, плодят ничтожеств, цепляются за жалкие моральные догмы. Я не герой, Элис. Герои умирают молодыми ради чужого одобрения. Я намерен жить вечно. И переписать этот мир заново.

– Тогда почему ты бесишься? – вкрадчиво спросила она, и в ее тоне прорезалось торжество. – Ты притащил меня сюда не для лекции о чистоте крови и планах на будущее. Ты в ярости. Потому что Лестрейндж трогал то, что ты считаешь своей собственностью.

Том сжал ее руку еще сильнее, так, что кости тонко хрустнули. Но Элис даже не поморщилась — боль была ничем по сравнению с тем диким, извращенным восторгом, который она испытывала, видя, как рушится его идеальная маска.

– Ты принадлежишь мне, – произнес Том глухо, и в этот миг в его голосе прозвучало нечто древнее, лишенное человечности, словно шипение потревоженного полоза. – Не потому, что я люблю тебя. Любовь — удел ущербных и немощных, скулящих о пощаде. Ты моя, потому что несешь на себе мой след с семи лет. Ни один дурак из этих напыщенных семейств не имеет права даже дышать в твою сторону без моего разрешения.

– Так покажи это, – выдохнула она, подаваясь вперед, ее рыжие локоны коснулись его плеча. – Не прячься за планами, Том. Не строй из себя бесстрастного бога. Ты грязен так же, как я. В тебе столько же яда.

– Ты ищешь во мне того, кого там нет, – прошептал он, и его свободная рука легла ей на шею, пальцы сомкнулись на горле — не сжимая до удушья, но четко обозначая границу между жизнью и смертью. – Ты хочешь, чтобы я спас тебя от твоей собственной тьмы. Но я не спасаю, Элис. Я только затягиваю глубже. Я уничтожу все, к чему прикоснусь.

– А мне не нужно спасение, – оскалилась она. – Мне нужен ты. Весь твой ад. До последней капли.

Его самообладание, ковавшееся годами чтения запретных фолиантов и жесткой ментальной дисциплины, дало трещину. Всего на долю секунды. Но этой трещины хватило, чтобы ядовитая, душная страсть, копившаяся с тех самых темных лондонских ночей, вырвалась наружу.

Том дернул ее на себя, грубо, жестко врезаясь своими губами в ее губы.

Это не было поцелуем возлюбленных. Это была схватка двух хищников, запертых в одной клетке. В его поцелуе был вкус снега, пепла и железа — Элис прикусила его губу до крови, желая почувствовать, что в его жилах все еще течет что-то живое, а не жидкий лед.

Том не отстранился. Напротив, он прижал ее спиной к холодному каменному подоконнику, углубляя поцелуй с властной, сокрушительной жестокостью. Его рука на ее шее напряглась, удерживая на месте, лишая возможности сделать вдох. Он забирал ее воздух, ее волю, ее ярость, подчиняя каждую вспышку ее непокорного темперамента своей железной воле.

Элис вцепилась пальцами в лацканы его мантии, сминая дорогую ткань. Голова кружилась, мир распадался на осколки: завывание бури за окном, запах серы от камина, вкус его крови на ее языке. Это было больно, унизительно и невыносимо прекрасно. Она знала, что он чудовище. Знала, что однажды его амбиции сожрут его самого, а ее кости он использует как ступени к своему трону.

Но прямо сейчас, пока его пальцы сжимали ее горло, а губы жгли холодом, он был ее чудовищем.

Том оторвался от нее так же внезапно, как и притянул.

Его дыхание сбилось лишь самую малость, но глаза горели черным, первобытным пламенем. Он смотрел на нее сверху вниз — на ее припухшие, окровавленные губы, растрепанные медные волосы и лихорадочный румянец на бледных щеках.

Элис тяжело дышала, прислонившись к ледяному стеклу, за которым хлестал град.

– Завтра на зельеварении, – голос Тома снова стал тихим, пугающе ровным, маска идеального старосты слизеринцев мгновенно вернулась на место, словно ничего не произошло, – Лестрейндж случайно перепутает ингредиенты в своем котле. Кипящий состав обожжет ему руки. Он проведет в больничном крыле две недели.

Элис медленно провела пальцем по нижней губе, размазывая капли крови, и тихо, хрипло рассмеялась:

– Это приказ или признание?

Том достал шелковый платок, вытер след крови со своего рта и бросил испачканную ткань в камин. Пламя жадно поглотило ее.

– Это предупреждение, – ответил он, взмахом палочки возвращая брошенный на пол терновник обратно в ее руку. – И ему. И тебе. Еще одна подобная выходка с твоей стороны, Элис, и я напомню тебе, почему маглы в приюте боялись закрывать глаза по ночам.

Он развернулся и направился к выходу из кабинета, его мантия бесшумно скользила по полу.

– Ты не сможешь от меня избавиться, Реддл! – крикнула она ему в спину, сжимая в ладони возвращенную палочку. – Я знаю, кто ты! Я знаю, что ты прячешь за своими идеальными манерами! Ты сгниешь в своем величии, если рядом не будет никого, кто помнит твою настоящую грязь!

Том замер у самой двери, взявшись за кованую ручку. Он не обернулся, но свет из коридора очертил его резкий, хищный профиль.

– Я и не собираюсь от тебя избавляться, – негромко бросил он через плечо. – В моем будущем мире для каждого отведено свое место. Твое — рядом со мной. На цепи или у трона — решать тебе. Но если ты снова позволишь чужой руке коснуться тебя... я убью его. А потом сломаю тебя.

Дверь с тихим щелчком закрылась за ним, оставляя ее в темноте.

Элис осталась одна среди пыльных глобусов и затухающих углей. Она прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как внутри все горит темным, больным, всепоглощающим пламенем. Он не был героем. Он никогда не спасет ее от пустоты.

Она улыбнулась во тьму, слизывая с губы металлический привкус его крови.

Ей и не нужен был герой. Ей нужен был тот, с кем она сгорит в этом аду вместе.