Я не часть проблемы

Холодный сквозняк Малфой-мэнора пах сыростью, воском и застарелым, въевшимся в каменные плиты страхом. Этот дом, когда-то казавшийся Элис Зоул величественным и неприступным замком ее лучшего друга, превратился в мрачный склеп, где тени шевелились сами по себе, а воздух был настолько густым, что горло саднило при каждом вздохе.

Левое предплечье пульсировало ослепляющей, выкручивающей кости болью. Казалось, под кожу загнали раскаленный добела свинец, который продолжал плавиться, въедаясь в плоть, в кровь, в саму душу. Элис прижимала руку к ребрам сквозь плотную ткань шелковой мантии, но пальцы всё равно дрожали. Она шла по длинной пустой галерее темного крыла, стараясь ступать неслышно, хотя внутри всё клокотало от адреналина и запоздалого, дикого бунта.

Ей едва исполнилось шестнадцать. На ее руке теперь чернела метка чудовища.

Элис знала, на что шла. Она видела, во что превратился Драко за эти месяцы в Хогвартсе на шестом курсе. Куда исчез тот наглый, высокомерный мальчишка с идеально зализанными платиновыми волосами, который в детстве дразнил павлинов в саду и гордо задирал подбородок перед всем Слизерином? От него осталась лишь изломанная, худая тень. Сероватый, болезненный оттенок кожи, глубокие черные провалы под глазами, высохшие губы и вечно напряженные плечи, будто он ежесекундно ждал удара ножом в спину. Он перестал есть, замкнулся в себе, исчезал в заброшенных коридорах замка и шарахался даже от нее.

Но Элис Зоул не умела молча смотреть со стороны. В ее жилах текла кровь древнего рода, смешанная с невыносимо упрямым, взрывным темпераментом. Если Драко шагнул в бездну, она не собиралась оставаться на краю и поливать его слезами. Она шагнула следом — с тем же слепым упрямством, с каким бросалась на его защиту еще в детстве, когда они разбивали колени на фамильных лужайках.

Резкий рывок сзади выбил из легких воздух.

Чья-то ледяная, костлявая хватка впилась в ее здоровое плечо, закрутила на месте и с глухим стуком впечатала спиной в холодный гранит стены, скрытой в глубокой нише за тяжелой бархатной шторой.

Элис вскинула голову, готовая ударить заклинанием не глядя, ее карие глаза вспыхнули яростным пламенем, а густые рыжие пряди разметались по лицу. Но палочка застряла в рукаве: перед ней стоял он.

Драко тяжело дышал. Свет далекого канделябра едва очерчивал его заострившиеся черты лица, делая его похожим на мраморное изваяние смерти. Но в серых глазах плескалось такое бешеное, неконтролируемое бешенство, какого Элис не видела у него никогда. На бледных, почти бескровных щеках яркими, нездоровыми пятнами проступил лихорадочный румянец — верный знак того, что Малфой был либо на грани обморока от стыда, либо в неописуемой ярости.

– Ты... безумная, ненормальная идиотка, – прошипел он, едва разжимая зубы. Голос его дрожал и срывался. – Что ты только что наделала, Зоул?!

Он сжал ее плечи так сильно, что кости затрещали. Элис стиснула зубы, не позволяя боли от ожога на предплечье проявиться на лице.

– Убери руки, Драко, – огрызнулась она, упрямо вскидывая подбородок. – И не смей на меня орать в собственном коридоре.

– Не сметь?! – Драко подался вперед, сокращая расстояние между ними до считанных сантиметров. От него пахло горькой мятой, чернилами и чем-то металлическим, похожим на кровь. – Ты переступила порог этого зала! Ты встала на колени перед Темным Лордом! Ты добровольно подставила руку под клеймо, как последняя безмозглая грязнокровка, жаждущая выслужиться!

Слово «грязнокровка», брошенное в ее адрес, обожгло сильнее Круциатуса. Элис вспыхнула, как сухой хворост.

– Закрой свой рот! – выкрикнула она шепотом, толкнув его обеими руками в грудь, но он даже не пошатнулся, лишь впился пальцами еще глубже. – Ты думаешь, ты один здесь особенный? Думаешь, только великому Драко Малфою позволено нести фамильный крест и приносить жертвы? Посмотри на себя в зеркало, Малфой! Ты же труп! Ты ходячий мертвец, на тебя смотреть тошно!

– Зато ты у нас живее всех живых! – выплюнул он с едким, ядовитым сарказмом, хотя его зрачки сузились до булавочных головок от ее слов. – Пришла погреться в лучах чужой славы? Захотела власти? Или тебе просто не терпелось покрасоваться перед Ноттом и остальными псами? Я видел, как Теодор пялился на тебя, пока отец вел тебя к алтарю! Ты ради этого полезла в петлю? Чтобы эти ублюдки пускали на тебя слюни, глядя на твою новую татуировку?!

Элис замерла, ошеломленная не столько обвинением, сколько той первобытной, уродливой ревностью, которая сочилась из каждого его слова. Ее брови сошлись на переносице.

– Ты совсем спятил со своими тайнами, Драко, – процедила она, чувствуя, как внутри закипает слепая обида. – Ты ослеп. Нотт? Слава? Ты правда считаешь меня настолько дешевой шлюхой, ищущей внимания?

– А кем мне тебя считать?! – рявкнул он, и розовые пятна на его щеках потемнели, заливая лицо краской стыда и бессильной злобы. – Ты бросила всё! Ты втоптала свою жизнь в грязь! Ты хоть понимаешь, тупая девчонка, что это не игра? Отсюда нет выхода! Нет обратного поезда до Хогвартса! Если ты оступишься — тебя скормят змее прямо на том столе, за которым мы с тобой в детстве пили чай!

Его дыхание обжигало ее губы. Драко трясло, крупная дрожь передавалась от его ладоней к ее телу. Под этой волной надменности, высокомерия и оскорблений Элис с пугающей ясностью разглядела то, что он так старательно прятал от всего мира за маской чистокровного сноба: абсолютный, первобытный, леденящий ужас. И этот ужас был не за себя.

Он боялся за нее.

Эта мысль выбила из Элис всю защитную спесь. Взрывной гнев сменился горькой, колющей нежностью, которая копилась в ней все эти шесть лет дружбы — дружбы, которая давно перестала быть просто дружбой, превратившись в натянутый до предела нерв.

– Я знаю, Драко, – тихо сказала она, не отводя взгляда карих глаз от его серых, лихорадочно блестящих радужек. – Я знаю, что выхода нет.

– Тогда зачем?! – выдохнул он почти с мольбой, и высокомерие наконец окончательно слетело с его осунувшегося лица, обнажив невыносимую, мальчишескую беспомощность. – Зачем ты это сделала, Элис?..

– Затем, что ты один, – ответила она, и ее голос дрогнул, обнажая всё то, о чем они никогда не говорили вслух. – Потому что ты исчезаешь. Ты не спишь неделями, ты шарахаешься от собственной тени, ты ходишь по замку, как призрак, и я не могу… Мерлин, Драко, я не могу просто сидеть на уроках и ждать, когда до гостиной Слизерина дойдет новость о том, что тебя нашли мертвым в каком-нибудь туалете!

Драко застыл, не веря собственным ушам. Его губы приоткрылись, серые глаза расширились.

– Если ты сгораешь в этом аду, – Элис шагнула к нему вплотную, невзирая на боль в руке, и положила ладонь на его острую, холодную скулу, чувствуя пальцами жар его лихорадочного румянца, – я буду гореть рядом с тобой. Понял меня? Ты не избавишься от меня так просто, Малфой.

Его дыхание перехватило. На секунду в коридоре повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов за бархатной шторой. Рука Драко медленно соскользнула с ее плеча, коснулась предплечья, где под тканью чернела свежая Метка, и пальцы его дрогнули, будто он коснулся раскаленного железа.

– Какая же ты дура, Зоул… – прошептал он, и в этом шепоте смешались проклятие, отчаяние и сломленная гордость. – Какая же ты невыносимая, святая дура.

– Сам ты… – начала было она, но договорить не успела.

Драко рванул ее к себе, перечеркивая последние крупицы расстояния между ними.

Его поцелуй был жестоким, неловким, отчаянным и сокрушительным. В нем не было аристократической сдержанности или холодной грации — только голод утопающего, дотянувшегося до глотка воздуха, и злость зверя, загнанного в капкан. Он прижал ее к каменной стене всем телом, вплетая тонкие, длинные пальцы в ее густые огненно-рыжие волосы, сжимая их с болезненной силой, словно пытаясь убедиться, что она здесь, настоящая, из плоти и крови.

Элис шумно выдохнула ему в рот, ее сердце колотилось где-то в горле. Боль в обожженном предплечье вспыхнула с новой силой от резкого движения, но она лишь крепче обняла его за шею здоровой рукой, притягивая к себе, отвечая на его ярость своей собственной. Она чувствовала вкус соли на его губах — то ли от капель пота, то ли от невольных слез, которые он ни за что на свете не признал бы своими.

Драко целовал ее так, будто завтрашний день уже не наступит. С каждым судорожным движением его губ, с каждым тяжелым вздохом слетала вся его напускная спесь, вся чистокровная надменность единственного наследника великого рода. Остался только измученный мальчик, которому взвалили на плечи непосильную ношу, и девочка с огненными волосами, которая добровольно шагнула под тот же крест, лишь бы он не нес его в одиночку.

Когда воздух окончательно иссяк, Драко неохотно, медленно отстранился, но не отпустил ее. Он уткнулся лбом в ее лоб, закрыв глаза. Его дыхание было прерывистым, а руки всё еще крепко держали ее за талию и затылок.

– Я ненавижу тебя, Зоул, – глухо произнес он, и уголок его рта едва заметно дрогнул, возвращая знакомую, горькую усмешку.

– Ври дальше, Малфой, – тихо отозвалась Элис, скользя пальцами по его светлым, растрепанным волосам, которые больше не лежали идеальной гладкой волной. – Зельеварение ты знаешь лучше, а врешь ты отвратительно.

Драко тяжело вздохнул, и этот вздох показался ей самым глубоким и искренним за все последние месяцы. Он медленно опустил ладонь вниз, накрыв ее левое предплечье через ткань рукава. Его пальцы мягко сжали место, где пылала змея с черепом.

– Мы оба прокляты, Элис.

– Я знаю, – спокойно ответила она, глядя в его серые глаза, в которых сквозь тьму впервые за долгое время забрезжил тусклый, но живой свет. – Значит, будем прокляты вместе.