Родительский контроль

Будильник зазвонил в шесть утра, но Николь проснулась на двадцать минут раньше. В панельной четырехкомнатной квартире тишина никогда не была абсолютной: за тонкой стеной ворочался трехлетний Матвей, в коридоре мерно гудел старый холодильник, а из комнаты матери доносилось прерывистое дыхание.

Николь лежала, уставившись в серый потолок с паутиной мелких трещин, и считала секунды до того момента, когда этот дом взорвется привычным сумасшествием. Четверо братьев и три сестры. Семь маленьких людей, за чьи оторванные пуговицы, грязные ладони, несделанные прописи и разбитые коленки почему-то всегда отвечала она. Ей было всего пятнадцать, девятый класс только-только перевалил за вторую четверть, но внутри поселилась такая вязкая, свинцовая усталость, какая бывает у стариков после долгой и бестолковой жизни.

Дверь скрипнула. В узкую щель проскользнула тринадцатилетняя Злата. Она уже оделась в темно-синюю школьную юбку и держала в руках расческу. Среди всех младших Злата была единственной, на кого Николь могла взглянуть без поднимающейся к горлу глухой злости. Правильные черты лица, гладкие русые волосы, спокойный, взрослый взгляд умных серых глаз — Николь порой ловила себя на мысли, что искренне удивляется: как у Златы до сих пор нет толпы воздыхателей во дворе? Для своего возраста сестра была поразительно рассудительной и красивой, без той крикливой подростковой неуклюжести, что сквозила в ее сверстницах.

– Мать еще не вставала, – шепотом произнесла Злата, присаживаясь на край узкой тахты. – Вчера вернулась в три ночи. От нее опять разило дешевым вермутом и чужими сигаретами.

Николь тяжело вздохнула и села, растирая ладонями лицо.

– Значит, манку варить мне. И мелких собирать тоже.

– Я помогу с Полиной и Викой, – Злата ободряюще коснулась ее плеча. – Ты иди в ванную, пока мальчишки не проснулись. Если Вовка с Тимуром первыми займут умывальник, там будет потоп. Иди. Я закрою дверь.

– Спасибо, Злат.

– Да брось. Ты сегодня бледная какая-то. Опять физику до полуночи зубрила?

– Пыталась, – Николь натянула растянутый серый свитер. – ОГЭ само себя не сдаст. Еще немного, Злат. До лета дотянуть. Сдам экзамены — и подам документы в колледж. В другой город. Куда угодно, лишь бы общежитие дали.

Злата понимающе кивнула, но в ее глазах промелькнула едва заметная тень. Николь знала: сестре тоже нелегко. Но Злату мать хотя бы не травила с таким изощренным остервенением. Маргарита Егорова любила всех своих детей — шумных, вечно сопливых мальчишек, капризных девчонок, — но старшую дочь органически не переваривала. Словно Николь была живым напоминанием о ее первой, разрушенной и неудачной молодости. Ошибкой, на которую теперь так удобно свалить весь домашний быт, пока сама Маргарита «устраивала личную жизнь» и пропадала неизвестно с кем.

Утро прошло по накатанной колее кошмара: плач трехлетнего Матвея, драка семилетнего Кирилла с первоклассником Вовой из-за найденного под диваном сломанного робота, липкая каша, пригоревшая к дну алюминиевого ковшика. Маргарита выползла из спальни в мятом леопардовом халате, с опухшим лицом и растрепанными крашеными волосами. Окинув Николь мутным, придирчивым взглядом, она процедила сквозь зубы:

– Почему на кухне пол не мыт с вечера? Ты чем занималась, королева? В облаках витала?

– Я уроки делала, мам, – сдерживая дрожь в голосе, ответила Николь, завязывая шарф младшей Вике.

– Уроки у нее! – скривилась мать, наливая из чайника остывшую заварку. – Великая ученая выискалась. В девятом классе сидит на шее у матери и нос воротит. Запомни: сегодня после школы сразу домой. Заберешь Тимура из сада, у меня дела в городе. И чтобы к пяти борщ был сварен. Поняла меня?

Николь промолчала, только сильнее сжала лямку рюкзака. Возражать было бессмысленно — нарвешься на крик, от которого проснутся соседи.

– Я сказала: ты поняла? – рявкнула Маргарита, грохнув кружкой о стол.

– Я помогу с борщом, мам, – спокойно вмешалась Злата, выходя из коридора с идеально заплетенной косой. – Николь к репетитору нужно по математике, ты же помнишь. Школа требует. Если она завалит тесты, к нам комиссия придет.

Мать дернула плечом, скривилась от упоминания школьной комиссии, махнула рукой и ушла обратно в комнату, громко хлопнув дверью.

– Беги, – шепнула Злата, подталкивая Николь к выходу. – Я справлюсь с мелкими. Аня тебя уже у подъезда ждет, я в окно видела.

На улице сырой ноябрьский воздух обжег разгоряченные щеки. Николь сбежала по ступеням, жадно вдыхая запах прелых листьев и мокрого асфальта.

У железных ворот школьного двора стояла Аня. В расстегнутом черном пальто, с неизменным леденцом за щекой и дерзким прищуром темных глаз, подруга походила на стража, охраняющего подступы к крепости. С незнакомыми людьми Аня всегда держалась холодно, высокомерно и колюче, умела одним взглядом отшить любого приставучего старшеклассника. Но стоило Николь подойти ближе, как ледяная маска на лице подруги растаяла, сменившись теплой, немного усталой улыбкой.

– Опять твоя мадам утро с концерта начала? – без предисловий спросила Аня, вытаскивая изо рта палочку от леденца.

– Как обычно, – Николь поправила сползающий капюшон. – Говорит, борщ варить к пяти. Злата обещала прикрыть, но мне все равно достанется, если поздно приду.

– Ничего, Ник. Мы с тобой прорвемся, – Аня решительно взяла ее под руку, увлекая в сторону школьного крыльца. – Девятый класс дотянем, сдадим эту гребаную аттестацию и свалим в Питер. Или в Казань. Снимем однушку на двоих, найдем подработку. Ты поступишь на дизайн, я — на туризм или экономический. Ты только держись, ладно? Не давай ей сожрать тебя окончательно.

– Держусь, – слабо улыбнулась Николь. Рядом с Аней всегда становилось легче дышать. Аня знала всю изнанку ее «многодетного счастья», знала, каково это — делить одну комнату с четырьмя малышами и прятать учебники под матрас, чтобы их не изрисовали фломастерами.

В холле школы стоял привычный утренний гам: пахло мокрой сменкой, хлоркой из столовой и дешевым дезодорантом. Они поднялись на третий этаж, направляясь к кабинету литературы. На перемене перед первым уроком по коридорам уже вовсю сновали ученики.

Именно тогда классная руководительница, Инна Васильевна, провела мимо них двоих парней.

– Новенькие, – оживился кто-то у подоконника. – Говорят, братья. Из сорок шестой перевелись, из-за расформирования профильных классов.

Николь скользнула взглядом по вошедшим и невольно замерла.

Они были совсем не похожи друг на друга, хотя в чертах угадывалось кровное родство. Первый — Женя — был высоким, широкоплечим парнем с открытым, спокойным лицом. Несмотря на интеллигентные очки в тонкой темной оправе, он вовсе не выглядел типичным заучкой: под плотным серым свитшотом явно угадывалась мощная мускулатура завсегдатая тренажерного зала, прямая осанка выдавала силу и уверенность, а в глазах светилась мягкая, доброжелательная ирония. Он нес тяжелую спортивную сумку на одном плече так легко, словно она была набита перьями.

Второй, Денис, казался чуть ниже ростом, более жилистым и подвижным. На его губах блуждала язвительная, насмешливая ухмылка, капюшон толстовки был накинут набекрень, а взгляд карих глаз так цепко и вызывающе сканировал коридор, будто парень заранее искал, над кем бы подшутить.

– Ну и экземпляры, – хмыкнула Аня, скрестив руки на груди и наблюдая за тем, как братья подошли к расписанию у учительской. – Тот, что в очках, вроде ничего, адекватный. А вот второй... Ты глянь на него, Ник. У него же на лбу написано: «Я пуп земли, расступитесь, смертные». Терпеть таких не могу. Самооценка явно завышена до стратосферы.

Аня говорила не слишком тихо, не привыкнув стесняться в выражениях. Она сделала шаг назад, собираясь достать из сумки телефон, резко развернулась на каблуках — и с глухим стуком врезалась прямо в чью-то грудь.

Тетрадь по обществознанию выскользнула из незастегнутой сумки Ани и шлепнулась на пыльный линолеум.

– Смотри, куда прешь! – на автомате вспыхнула Аня, поднимая глаза и готовясь испепелить неловкого прохожего.

Перед ней стоял Денис. Его насмешливая физиономия находилась в каких-то двадцати сантиметрах. Он даже не пошатнулся от столкновения, лишь картинно вскинул брови и сунул руки в карманы джинсов.

– Вообще-то, у меня хотя бы есть самооценка, – протянул он с ленивой издевкой, парируя ее недавнюю реплику так точно, что стало ясно: он слышал каждое слово. – В отличие от некоторых, у кого вместо нее — просто замашки базарной торговки и проблемы с координацией в пространстве.

Аня побелела от возмущения. Ее темные глаза сузились, превратившись в две опасные щелочки.

– Что ты вякнул? – процедила она ледяным тоном, от которого у большинства парней в классе обычно пропадало желание шутить. – Если тебе широты коридора мало со своим раздутым эго, могу помочь утрамбовать его обратно.

– Ой, как страшно, – Денис демонстративно прижал руку к сердцу, притворно округляя глаза. – Дрожу и падаю. Ты всегда такая дерзкая до звонка или это утренний недосып сказывается? Может, тебе валерьяночки одолжить? У меня в рюкзаке завалялась, специально для нервных особ с синдромом вахтера.

– Себе оставь, клоун, – отрезала Аня, с вызовом глядя ему прямо в переносицу. – Тебе она нужнее, когда шутки перестанут заходить и кто-нибудь решит поправить тебе прическу об стену.

– Хотел бы я посмотреть, как ты попытаешься дотянуться, мелкая, – ухмыльнулся Денис, сделав полшага вперед.

Они стояли друг напротив друга, словно два взведенных курка. Вокруг них образовался невидимый, но осязаемый электрический треск. Денис сыпал колкостями, прищуриваясь и язвительно дергая уголком рта, но Николь, стоявшая рядом, вдруг с поразительной ясностью заметила: его пальцы в карманах судорожно сжались, а во взгляде, направленном на Аню, промелькнуло не раздражение, а жадный, растерянный интерес. Он словно защищался своим сарказмом от чего-то, что внезапно выбило у него почву из-под ног.

А Аня... Николь слишком хорошо знала подругу. Когда Аня действительно презирала человека, она просто разворачивалась и уходила, окатив ледяным молчанием. Сейчас же ее щеки пылали лихорадочным румянцем, а дыхание сбилось. Она не уходила. Она вцепилась в эту перепалку, словно ее тянуло к этому несносному насмешнику магнитом, хотя сама она ни за что на свете в этом не призналась бы.

– Не обращай внимания, – раздался вдруг рядом спокойный, низкий голос.

Николь вздрогнула и повернула голову.

Возле нее стоял Женя. Он уже поднял с пола упавшую Анину тетрадь, аккуратно отряхнул обложку и теперь держал ее в широкой, сильной ладони. Сквозь чистые стекла очков на Николь смотрели удивительно ясные, теплые серо-зеленые глаза. В них не было ни капли той школьной развязности, к которой она привыкла за девять лет учебы среди местных парней.

– Денис часто так спорит с кем-то, – мягко улыбнулся Женя. У него были четко очерченные скулы и ямочка на подбородке, которая делала его лицо на удивление открытым, почти мальчишеским, несмотря на внушительный разворот плеч. – Ему просто нужно выпустить пар в новой обстановке. Он не со зла, честно. Просто манера общения такая... дурацкая.

Николь замерла. В горле внезапно пересохло. Никто в этой школе никогда не заговаривал с ней так — без снисходительности, без скрытой издевки, без дежурного равнодушия. Он смотрел на нее так внимательно, словно в шумном, пропахшем мелом коридоре не существовало ни кричащих пятиклашек, ни готовых вцепиться друг другу в глотки Ани и Дениса.

Она почувствовала, как предательское тепло заливает шею и уши. Сердце глухо и тяжело ударилось о ребра.

Николь судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова:

– Я... понимаю.

– Держи, – он протянул ей тетрадь подруги, и их пальцы на мгновение соприкоснулись.

Его рука была горячей, сухой и твердой — ладонь человека, привыкшего к тяжелому железу турников и штанг. От этого мимолетного, крошечного касания по коже Николь пробежала настоящая волна мурашек, заставив ее отдернуть руку чуть быстрее, чем требовали приличия.

Женя заметил это движение, но не обиделся. Напротив, в глубине его глаз промелькнуло что-то похожее на смущение. Он неловко поправил дужку очков на переносице, слегка кашлянул и добавил:

– Я Женя, кстати. А тот шумный тип — мой младший брат, Денис.

– Николь, – едва слышно выдавила она.

– Красивое имя. Редкое, – он улыбнулся еще шире, и эта простая улыбка показалась ей теплее, чем все скупое ноябрьское солнце за окном.

– Эй, философ! – донесся звонкий голос Дениса, который все-таки соизволил отлепиться от Ани, заметив, что брат разговаривает с ее тихой спутницей. – Ты долго там ворковать будешь? Звонок через минуту, Инна Васильевна сказала занять свободные парты на среднем ряду!

– Иду, – Женя покачал головой, бросив на Николь еще один — долгий, мягкий, словно извиняющийся — взгляд. – До встречи, Николь.

Они разошлись по кабинетам. Весь урок литературы прошел для Николь словно в тумане. Учительница что-то вдохновенно вещала про фатализм Печорина, за окном моросил мелкий холодный дождь, Аня на соседнем стуле яростно строчила в черновике, то и дело бросая испепеляющие взгляды через ряд — туда, где за четвертой партой развалился Денис. Денис периодически оборачивался, ловил ее взгляд, кривил губы в снисходительной усмешке и нарочито громко шептал соседу какие-то колкости, после которых Аня до белизны сжимала шариковую ручку.

«Он же делает это специально, – с внезапной отчетливостью подумала Николь, украдкой глядя на затылок Дениса. – Специально задевает ее, чтобы она смотрела только на него».

Но стоило ее взгляду сместиться чуть правее, на широкую спину Жени, как собственные мысли рассыпались в прах. Женя сидел прямо, внимательно слушал учительницу, аккуратно вел конспект, но время от времени словно невзначай поворачивал голову вполоборота. И каждый раз, когда Николь не успевала отвести глаза, их взгляды встречались. Он не подмигивал, не кривлялся, как его брат. Он просто смотрел — тепло, чуть пытливо, задерживая дыхание, будто пытался прочитать в ее усталом лице какую-то тайну, которую Николь так старательно прятала от всего мира.

И от этого молчаливого внимания внутри поднималась пугающая, незнакомая волна нежности, смешанная с паникой. Ей нельзя было об этом думать. Какая влюбленность? Какое тепло? У нее дома — семь голодных ртов, орущие младенцы и вечно пьяная мать, готовая устроить скандал из-за невымытой чашки. Ее будущее — это дешевый чемодан, вокзал и побег в никуда после девятого класса. В этом сценарии не было места парням с чистыми глазами и добрыми улыбками. Такие, как Женя, заслуживали нормальных девочек — из благополучных семей, без груза чужих сломанных жизней на хрупких плечах.

Когда прозвенел последний звонок, Николь выскочила из школы так быстро, будто за ней гнались.

– Ник, подожди! – окликнула ее Аня на крыльце, на ходу застегивая пальто. – Ты куда так несешься? Мы же хотели зайти в пекарню за пирожками!

– Не могу, Ань, правда, – Николь остановилась у ступеней, кутаясь в куртку. – Мать велела к пяти быть дома. Мелкого из сада забирать, суп варить. Если опоздаю — сожрет.

Аня помрачнела, в ее глазах вспыхнула привычная злость на несправедливость этого мира.

– Черт бы побрал твою семейку... Ладно. Давай я хотя бы до перекрестка тебя проведу.

Они шли по хлюпающей слякоти мимо серых хрущевок. Аня всю дорогу эмоционально возмущалась поведением Дениса:

– Нет, ты видела этого придурка? «Базарная торговка»! Да я ему этот капюшон на уши натяну при первой же возможности! Возомнил о себе невесть что. Сидит, лыбится, думает, самый остроумный на районе. Терпеть его не могу. Вот просто физически выворачивает от таких индюков!

Николь слушала подругу и грустно улыбалась краешком губ.

– А по-моему, ты ему понравилась, – тихо заметила она, когда они остановились у светофора.

Аня поперхнулась воздухом и уставилась на Николь так, будто у той выросли рога:

– Что?! Ты с дуба рухнула, Ник? Да он меня ненавидит! Он же каждое слово цедит так, будто я ему лично в суп плюнула. Да и вообще... сдался он мне триста лет. Такой никогда не посмотрит на нормальную девчонку без пафоса. Он же нарцисс конченый.

– Ты слишком много о нем говоришь для человека, которому все равно, – мягко парировала Николь.

Аня вспыхнула, отвела взгляд на мигающий желтый сигнал светофора и нервно дернула молнию на кармане:

– Глупости. Просто бесит, когда люди берегов не видят. Ладно, беги, а то влетит. Завтра спишемся.

Николь ускорила шаг, почти побежала по знакомым серым дворам.

Подъезд встретил ее привычным запахом сырости и застарелого табачного дыма. Поднявшись на четвертый этаж, она толкнула незапертую дверь квартиры — замок заедал уже полгода, но матери было лень вызвать мастера.

Шум обрушился на нее еще в прихожей, словно ударная волна.

– Отдай! Это моя машинка! – визжал семилетний Кирилл, катаясь по грязному коврику с первоклассником Вовой.

– Ма-а-ам! Он дерется! – ревела пятилетняя Полина, сидя прямо на полу возле перевернутой коробки с кубиками.

В воздухе висел запах пригоревшего лука и дешевых духов с приторным ароматом ванили. На кухне что-то громко шипело на плите.

Николь сбросила ботинки, даже не развязывая шнурки, и шагнула в коридор. Из родительской спальни, цокая каблуками по линолеуму, выплыла Маргарита Егорова. На ней было обтягивающее бордовое платье, явно не по возрасту и не по фигуре, на веках блестели жирные перламутровые тени, а губы были намазаны яркой помадой.

– Явилась! – вместо приветствия гаркнула мать, застегивая на запястье массивный золотистый браслет из дешевого сплава. – Время видела? Без двадцати пять! Тимура из сада кто забирать будет, Пушкин?

– Я только со школы, мам, у нас семь уроков было...

– Меня не волнуют твои уроки! – Маргарита подошла вплотную, обдав Николь густой смесью табака, спиртного и лака для волос. – Ты старшая в доме. Я пашу как проклятая, чтобы вас всех прокормить, имею я право хоть на один вечер личной жизни?! Значит так: Тимура заберешь, мелких накормишь, на плите макароны с тушенкой, макароны я сварила, тушенку сама откроешь. И спать всех уложишь до девяти. Если в квартире будет бедлам, когда я вернусь, — пеняй на себя.

– Куда ты уходишь? – глухо спросила Николь, глядя прямо в глаза матери. Внутри все клокотало от ярости, но голос предательски дрожал. – Сегодня же вторник. У Кирилла завтра проверка техники чтения, с ним позаниматься надо...

– Сама позанимаешься! Не переломишься! – огрызнулась Маргарита, накидывая на плечи пальто из искусственного меха. – Нашлась тут командирша. Скажи спасибо, что вообще крышу над головой имеешь. Все, я ушла. Буду поздно. Телефон не обрывать, я на важной встрече.

Дверь с грохотом захлопнулась. Щелкнула хлипкая собачка замка.

В квартире на секунду повисла тишина, а затем детский плач возобновился с новой силой.

Из глубины темного коридора появилась Злата. Она держала на руках сонного трехлетнего Матвея, который тер кулачками заплаканные глаза.

– Она уже ушла? – тихо спросила сестра, перехватывая малыша поудобнее.

– Ушла, – Николь прислонилась спиной к вешалке и закрыла глаза. Горло перехватило спазмом, к глазам подступили горячие, злые слезы, но она заставила себя сглотнуть их. Плакать нельзя. Если она сломается — дом окончательно рухнет. – За Тимуром надо бежать, группа закрывается в пять.

– Я схожу, – твердо сказала Злата.

Николь открыла глаза и удивленно посмотрела на сестру:

– На улице дождь со снегом начинается. Тебе уроки делать надо.

– Я все сделала еще в школе, на переменах, – тринадцатилетняя девочка говорила с пугающим спокойствием взрослой женщины. – И в магазин зайду, хлеба куплю. Ты иди к себе, Ник.

– Злат, я не могу все на тебя скинуть...

– Можешь. На один вечер — можешь, – Злата опустила Матвея на пол и ласково подтолкнула его в сторону детской: – Беги к Полине, Мотя, постройте башню. – Затем она повернулась к Николь: – Ты весь день сама не своя. Лица на тебе нет. Иди в комнату. Я заберу Тимура, накормлю мальчишек и уложу их. Если мать вернется раньше и начнет орать — скажу, что ты спишь с температурой, прикрою. Иди. Пожалуйста.

Николь посмотрела на сестру с такой щемящей благодарностью, что перехватило дыхание.

– Я помогу тебе уложить их потом, ладно? Просто... дай мне полчаса.

– Сколько надо, столько и сиди, – Злата слегка улыбнулась и потянулась за своей курткой.

Оторвавшись от стены, Николь прошла по узкому коридору в дальний угол квартиры. Там находилась крошечная, похожая на пенал комната — бывшая кладовка, которую они когда-то отвоевали себе на двоих со Златой. Здесь едва помещались двухъярусная кровать, узкий шкаф и шаткий письменный стол у окна, но это было единственное место в доме, где имелся шпингалет на двери.

Николь вошла, захлопнула дверь и с сухим щелчком опустила железный засов.

Звуки квартиры мгновенно приглушились. Визги мальчишек, шум текущей воды, бубнеж старого телевизора в гостиной — все это словно ушло под толщу мутной воды.

Она не стала включать верхний свет. В комнате царил серый, промозглый полумрак. За окном хлестал дождь, разбиваясь о стекло мутными каплями, в которых дрожали огни уличных фонарей. Николь бросила рюкзак на пол, стащила тяжелые влажные носки и забралась на нижний ярус кровати с ногами, натянув старый колючий плед до самого подбородка.

Она сидела, уткнувшись лбом в согнутые колени, и слушала стук собственного сердца.

Почему-то именно сейчас, в этой холодной полутемной комнате, пахнущей пылью и старыми обоями, перед ее внутренним взором с пугающей отчетливостью всплыло лицо Жени.

Его очки, за которыми прятались ясные, внимательные глаза. Спокойный, низкий голос, пробившийся сквозь школьный гам: «Не обращай внимания... Он не со зла». Теплая, сухая ладонь, случайно коснувшаяся ее пальцев. Та странная, неуместная мягкость, с которой он произнес ее имя: «Николь. Красивое имя».

Николь судорожно вздохнула и прижала ладонь к груди.

Там, под ребрами, жгло. Это было странное, совершенно новое для нее чувство — не горькое, не давящее, как привычная обида на мать, а светлое, щемящее и пронзительно-болезненное. Словно в наглухо заколоченную, промерзшую насквозь каморку ее жизни кто-то случайно просунул зажженную свечу.

«Он просто новенький, – попыталась убедить себя Николь, закрывая глаза. – Он просто вежливый парень. Он со всеми так разговаривает».

Но память упрямо возвращала ее к уроку литературы. К тому, как Женя поворачивался, как искал ее глазами, как замирал на секунду, поправляя дужку очков, и смотрел — не с насмешкой, не из жалости, а так, словно видел за ее серым свитером и темными кругами под глазами кого-то настоящего. Кого-то, кто достоин тепла.

– Глупая, – прошептала Николь в темноту, кусая губы до боли. – Какая же ты глупая...

Ей нельзя было влюбляться. Влюбленность делала уязвимой, слабой. Она заставляла надеяться на чудо там, где нужно было просто стиснуть зубы и терпеть, шаг за шагом пробивая дорогу к свободе. Что она могла дать Жене? Свои вечные синяки от недосыпа? Свою ненависть к матери, которая отравляла душу черным ядом? Свою нищету и семерых братьев и сестер, орущих за стенкой?

Николь опустила голову на подушку и натянула плед на лицо.

За дверью скрипнули половицы — это вернулась Злата, тихо переговариваясь с маленьким Тимуром. Жизнь за пределами комнаты продолжала крутиться в своем бесконечном, изматывающем водовороте.

Но здесь, под одеялом, Николь впервые за много лет позволила себе не быть сильной. Она зажмурилась, чувствуя, как по щеке все-таки скатилась одна-единственная горячая слезинка, и вспомнила тепло Жениной ладони.

Она сохранит это чувство. Спрячет его на самое дно сердца, закроет на сто замков, как эту маленькую комнату. Никто — ни язвительный Денис, ни насмешливые одноклассники, ни даже Аня — никогда не узнает о том, что уставшая, замкнутая Николь Егорова тайно, безнадежно и всем сердцем влюбилась в парня в очках, который просто поднял с пола упавшую тетрадь.