Гарри Чэпман и сила анимага Мутанта

Октябрьский туман над Годриковой Лощиной пах сыростью, палыми листьями и едва различимым, тревожным привкусом озона. Древние камни коттеджа хранили вековое тепло поколений Поттеров, но в канун Дня всех святых 1991 года этот покой был разорван в клочья.

Барьер Фиделиуса не просто рухнул — он лопнул, осыпавшись невидимыми искрами, когда кованая калитка сада разлетелась на куски от удара чудовищной воли. Чарлус Поттер, глава рода, не тратил времени на крики. Мужчина в годах с серебряными прядями в волосах и жестким, высеченным войной лицом выхватил палочку из рукава еще до того, как тяжелая дубовая дверь дома превратилась в щепки.

– Дорея! Наверх! – только и успел рявкнуть старый дуэлянт.

Фигура в черном плаще шагнула через порог, неся с собой ледяной сквозняк склепа. Багровые глаза Волан-де-Морта блеснули триумфом.

– Чарлус Поттер, – прошипел он, и от звука этого голоса потрескалась штукатурка на стенах. – Отойди. Твоя кровь еще может быть полезна новому порядку. Мне нужны лишь щенки.

– Только через мой труп, выродок, – ровным, глухим голосом отозвался Чарлус.

Битва вспыхнула мгновенно. Не было пафосных взмахов — была беспощадная, молниеносная дуэль времен Гриндевальда. Чарлус Поттер двигался с грацией опытного хищника: гранитные плиты пола вздымались щитами, потоки трансфигурированного жидкого серебра неслись навстречу черным молниям Непростительных заклятий. Чарлус знал этот дом как свои пять пальцев, заставляя само поместье атаковать захватчика. На мгновение показалось, что старый волшебник перехватывает инициативу — с его палочки сорвался ревущий серый смерч, вдавивший Темного Лорда в стену и расколовший его защитный кокон.

Но Волан-де-Морт давно перестал быть просто человеком. С шипением раненой змеи он рассыпался черным дымом, скользнул сквозь каменные зубья заклятия и возник в слепой зоне Чарлуса.

– Слишком стар, Поттер, – раздался шепот у самого уха старика.

Зеленая вспышка озарила прихожую ослепительным, мертвенным сиянием. Чарлус осел на пол с открытыми глазами, в которых так и не появилось страха — лишь застывшая ярость защитника.

Темный Лорд перешагнул через тело, даже не взглянув вниз. Лестница стонала под его подошвами. На втором этаже, перед дверью детской, его уже ждали.

Дорея Поттер, урожденная Блэк, стояла неподвижно. На ней было темное шелковое платье, рука с палочкой из белого ясеня не дрожала ни на миллиметр. На паркете позади нее тускло мерцали серебряные и багровые руны, вычерченные ее собственной кровью — круг древнейшего защитного ритуала дома Блэк, требовавшего предельной жертвы ради сохранения рода.

– Нам не за чем драться, Дорея Поттер, – холодно произнес Волан-де-Морт, взвешивая силу исходившей от нее ауры. – Отойди в сторону, и как только я закончу дело, я оставлю тебя в живых. Чистокровная женщина твоего калибра не должна погибать ради глупых предрассудков.

Дорея оскалилась — оскалом, которым гордился бы каждый безумец и воин ее фамилии.

– Твои слова полны лжи, Волан-де-Морт. Или мне называть тебя твоим настоящим именем? Том Марволо Реддл.

Багровые зрачки сузились в тонкие щели.

– Откуда ты знаешь? Я стер это имя из памяти живых.

– Я провела собственное расследование, жалкий полукровка, – усмехнулась Дорея, и в ее голосе звенела чистейшая фамильная надменность Блэков. – Ты слишком громко кричал о крови Салазара Слизерина на школьных скамьях. Не составило труда поднять старые табели Хогвартса, сопоставить даты и понять, какая ты пустышка. Жаль только, я так и не выяснила, какую мерзость ты сотворил со своей душой, чтобы задержаться на этом свете.

Волан-де-Морт замер. Внутри него клокотала черная, удушливая ярость. Эта женщина посмела проникнуть в его святая святых, в его прошлое, которое он ненавидел всем естеством. С другой стороны, он не мог не оценить ее расчетливость. Ее сын Джеймс был безнадежно слеп, глуп и наивен, молясь на каждое слово Дамблдора, но Дорея... Дорея была настоящей ведьмой старой закалки. Опасной, расчетливой и смертоносной.

– В последний раз прошу, – процедил он, поднимая тисовую палочку. – Отойди. Я здесь, чтобы уничтожить угрозу моему владычеству.

– Ты не тронешь моих внуков, – прошептала Дорея, и ее глаза сверкнули сталью. – Только через мой труп.

– Да будет так. Авада Кедавра!

Зеленый луч вспорол полумрак коридора, но Дорея даже не дрогнула. Коротким, изящным движением палочки она вздернула тяжелый резной стул, мгновенно трансфигурировав дуб в сплошную гранитную плиту. Проклятие ударило в камень, разрывая его на тысячи раскаленных осколков, но ведьма уже атаковала в ответ.

– Оссис Фрактура! Флаггеллум Сангвинис!

Черное родовое проклятие Блэков сорвалось с ее палочки в виде бича из кипящей темной плазмы. Волан-де-Морт парировал удар, но барьер затрещал. Дорея не чуралась магии, которую в министерстве стыдливо называли «темной». Ее учил брат, грозный Арктур Блэк, ее закалил в дуэлях Чарлус. Она двигалась, невзирая на свой возраст, разя свирепо, выверенно и безжалостно. Лестничная площадка превратилась в преисподнюю: летели кровавые проклятия, рвалась сама ткань пространства, стены обугливались до фундамента.

Темный Лорд почувствовал укол раздражения — эта старуха действительно могла его задержать. Но годы брали свое. Дорея дышала тяжело, кровь от ритуала на полу вытягивала из нее силы, а реакция неумолимо замедлялась. Волан-де-Морт уловил эту миллисекунду слабости.

Он исчез, смазавшись в воздухе вихрем беспалочковой аппарации, и возник прямо за спиной Дореи, когда она парировала осколочный град.

Она успела развернуться. Ее ясеневая палочка уже поднималась для последнего удара, но тихое, сухое шипение опередило ее:

– Авада Кедавра.

Изумрудный свет ударил Дорею прямо в грудь. Гордая осанка дрогнула. Ее тело рухнуло на пол прямо в центр вычерченного круга, и в этот миг руны на полу вспыхнули нестерпимо ярким, багрово-золотым пламенем, поглощая последнюю искру ее угасающей жизни.

Волан-де-Морт тяжело перевел дыхание. Его мантия дымилась, на щеке сочился глубокий порез от темного ритуального клинка.

– Ты была достойным противником, Дорея, – бросил он мертвому телу. – Куда более достойным, чем твой идиот-сын.

Взмахом палочки он сорвал дверь в детскую с петель.

В комнате, среди разбросанных игрушек и перевернутых колыбелей, сидели двое малышей. Им было всего по пятнадцать месяцев. Гарри, темноволосый, с невероятно глубокими изумрудными глазами, смотрел на незнакомца не с детским страхом, а с каким-то странным, почти древним спокойствием. Рядом с ним Годрик заливался громким плачем, пугаясь шума и чужака.

– Ну что ж, детишки, – прошептал Темный Лорд, смакуя финал. – Судьба решила, что один из вас должен стать моей погибелью. Какая глупость. Авада Кедавра!

Зеленая молния вырвалась на свободу, устремляясь прямо в детские кроватки. Но в ту же долю секунды рунический круг в коридоре сдетонировал. Древняя кровная жертва Дореи сплелась с защитой дома и встала между детьми и смертью нерушимым зеркалом.

Убийственное проклятие ударило в прозрачный щит, преломилось с оглушительным звоном разбитого хрусталя и с утроенной силой отскочило обратно в грудь создателя.

Волан-де-Морт даже не успел закричать. Взрыв колоссальной кинетической и магической энергии разнес крышу коттеджа в пыль. Его физическое тело рассыпалось в серый пепел за долю секунды.

Осколок каменной кладки, сорванный взрывом, полоснул маленького Годрика по лбу, оставив рваную рану, напоминавшую зигзаг молнии. От боли мальчик зашелся надрывным криком. Бесплотный, обезумевший дух Темного Лорда, круживший под рухнувшими балками, в слепой агонии швырнул часть своей разорванной сути в ближайший источник магии и боли — в кровоточащий лоб кричащего Годрика. Затем черный дым с шипением вылетел в холодную ночь.

Гарри же, сбитый с ног ударной волной, ударился головой о ножку кроватки и погрузился в тяжелый, целительный сон. На его чистом лбу не было ни царапины.

Спустя двадцать минут полуразрушенный дом наполнился паническими криками. Аппарировали Джеймс и Лили Поттер, только что вернувшиеся с фиктивного собрания Ордена Феникса, за ними в дом ворвались бледный Сириус Блэк и сам Альбус Дамблдор.

Увидев тела Чарлуса и Дореи, Лили разрыдалась, а Джеймс застыл, не веря собственным глазам. Сириус бережно накрыл мантией лицо тетушки, сжав зубы до скрежета.

– Дети! – вскрикнула Лили и бросилась на второй этаж.

Годрик истошно рыдал в своей кроватке, его лоб заливала алая кровь, сочившаяся из шрама в виде молнии. Гарри спал рядом, прямо на ковре, ровно дыша.

– Они живы... Мерлин, они живы! – Лили прижала к себе Годрика, стирая слезы и кровь.

Дамблдор подошел неторопливо. Его очки-половинки блеснули в свете уличных фонарей. Он вынул палочку, касаясь ею лба Годрика, затем провел над спящим Гарри. Опытный глаз старого интригана моментально зафиксировал картину: лоб Годрика пульсировал остаточной эманацией магии Темного Лорда — грязной, липкой, чудовищной. В ауре Гарри была лишь глубокая, чистая гармония и глухой отпечаток древней магии Блэков.

Для Дамблдора все сошлось. Пророчество обрело форму.

– Альбус... Что произошло? Темный Лорд повержен? – севшим голосом спросил Джеймс, поднимаясь по лестнице с опущенными плечами.

– Волан-де-Морт пал, мальчик мой, – торжественно и печально возвестил Дамблдор, глядя на младенца со шрамом. – И победил его твой младший сын. Годрик Поттер отныне — Мальчик, Который Выжил.

– Но как? Годрик? – Лили посмотрела на рыдающего сына с благоговением и ужасом.

– Его шрам... Это отметина судьбы. Пророчество исполнилось: он отметил его как равного себе. Магия Годрика спасла их обоих, отразив Смертельное проклятие.

– А Гарри? – спросил Джеймс, глядя на старшего близнеца.

Дамблдор слегка нахмурился, в его взгляде мелькнул холодный расчет. Гарри был слишком спокоен, его аура была на удивление глубокой, но на нем не было метки. Двум наследникам не место в одном сценарии. Годрик станет символом Света, мессией, вокруг которого сплотится магическая Британия. Его будут баловать, тренировать, им будет легко управлять через родительскую гордость. Старший близнец будет лишь помехой — источником ревности, соперничества, способным подорвать веру в Избранного.

– Боюсь, Джеймс, ситуация сложнее, чем кажется, – мягко заговорил директор, понизив голос. – Магия Годрика сейчас крайне нестабильна. Он впитал часть темного проклятия. Вся ваша любовь, все внимание семьи должны быть сосредоточены на нем. Если он почувствует себя обделенным, тьма может поглотить его. Гарри же... Присутствие рядом брата с такой силой подавит его собственное развитие. Они станут врагами. Гарри может возненавидеть брата и встать на путь тьмы.

– Что ты предлагаешь, Альбус? – тихо спросила Лили.

– Гарри нужно временно обезопасить. Отправить его в мир маглов, подальше от славы, которая обрушится на вашу семью. К твоей сестре, Лили.

Лили побледнела:

– К Петунье?! Альбус, вы с ума сошли! Она ненавидит меня, ненавидит магию! Она превратит его жизнь в кошмар!

– Лили, дорогая, кровные узы творят чудеса, – с добродушной улыбкой возразил Дамблдор, в глазах которого не было ни грамма тепла. – Петунья — твоя сестра. Она примет племянника. Там, в тишине и без магии, Гарри вырастет скромным, неизбалованным мальчиком. А когда придет время — к его одиннадцатилетию, когда опасность минует и Пожиратели Смерти будут окончательно обезврежены, — вы вернете его. Он все поймет. Это ради высшего блага, Лили. Ради спасения их обоих.

Джеймс переглянулся с женой. Смерть родителей сломила его, он жаждал простых решений и авторитета великого волшебника.

– Если директор говорит, что так нужно для защиты Годрика... и Гарри... Лили, мы должны довериться ему.

Лили всхлипнула, но, глядя на шрам Годрика, медленно кивнула.

Пока родители укачивали своего Избранного, Дамблдор подошел к спящему Гарри. Быстро, пока никто не видел, он сделал сложный пасс Бузинной палочкой над грудью ребенка. Сеть мерцающих золотистых нитей впилась в магическое ядро мальчика, стягивая его в тугой, удушающий узел. Блок памяти, блок силы, ограничение восприятия. Мальчик должен был вырасти тихим, забитым и покорным исполнителем — идеальной запасной пешкой на шахматной доске великого гроссмейстера, если Избранный вдруг сломается раньше времени.

Через два часа плетеная корзинка с укутанным годовалым ребенком и сухим письмом была оставлена на холодном гранитном крыльце дома номер четыре по Тисовой улице. Без согревающих чар. На осеннем ветру.

---

26 сентября 1998 года Нью-Йорк, Манхэттен

Семь лет ада. Семь лет чулана под лестницей, объедков с барского стола, тяжелой работы по дому и бесконечных затрещин от дяди Вернона и тети Петуньи. Магия внутри Гарри, задавленная дамблдоровскими оковами, спала глухим сном, прорываясь лишь тогда, когда Дадли со своей бандой загонял его в тупик — то волосы отрастут за ночь, то он окажется на крыше школы. За каждый такой случай наказание следовало незамедлительно: голод, побои и темный чулан.

И вот теперь Гарри стоял посреди ревущего, пахнущего хот-догами и выхлопными газами Манхэттена.

Вернон Дурсль провернул сделку всей своей жизни. Компания «Граннингс» выходила на американский рынок, и Вернону выпала честь подписать контракт на поставку бурильного оборудования в мэрии Нью-Йорка. Он был настолько горд собой, что раскошелился на билеты для всей семьи. Гарри пришлось взять с собой: старуха Фигг умудрилась сломать обе ноги, упав с крыльца, а оставить «уродца» соседям Вернон побоялся. Еще расскажут социальным службам, почему восьмилетний мальчик носит обноски на четыре размера больше и весит как пятилетний.

– Слушай меня сюда, щенок, – прошипел Вернон, сжав плечо Гарри своими толстыми, потными пальцами прямо посреди тротуара Пятой авеню. – Сегодня важный день. Если ты хоть звуком выдашь свое уродство, если сделаешь хоть один фокус — я запру тебя в трюме корабля на обратном пути. Ты понял меня?

– И не смей глазеть по сторонам, – поджала губы Петунья, брезгливо поправляя перчатки. – От тебя и так разит за версту.

– Да, дядя Вернон. Да, тетя Петунья, – тихо ответил мальчик, глядя в асфальт сквозь круглые очки с треснувшей дужкой, перемотанной скотчем.

Дадли, жуя гигантский леденец, смачно наступил Гарри на ногу своим новеньким кроссовком.

– Эй, пап, а если уродец упадет под машину, контракт все равно подпишут? – заржал он.

Вернон осклабился, собираясь что-то добавить, но слова застряли у него в глотке.

Земля под ногами вздрогнула.

Это не было похоже на проезд поезда метро. Это был тяжелый, низкий, утробный гул, заставивший зазвенеть витрины ювелирных бутиков. Все машины на перекрестке синхронно подпрыгнули на полметра, сработала сотня автомобильных сигнализаций.

– Что это? Землетрясение? – испуганно пискнула Петунья, хватаясь за мужа.

– В Нью-Йорке не бывает... – начал Вернон и тут же замолчал, повернувшись к Гарри с налитыми кровью глазами. – ТЫ! Что ты натворил, негодяй?!

– Клянусь, это не я! Я ничего не делал! – сжался Гарри, инстинктивно закрывая голову руками.

– Я выбью из тебя это прямо здесь! – взревел Вернон, замахиваясь массивным кулаком.

Второй толчок был втрое сильнее. Асфальт вздыбился трещинами, фонарный столб рухнул на желтое такси, сминая крышу. Вернон потерял равновесие и грохнулся на четвереньки, а вокруг начался сущий ад.

Из глубины авеню, отражаясь от стеклянных фасадов небоскребов, докатился звук. Не грохот взрыва, не вой сирен — это был первобытный, оглушительный, яростный РЕВ. От этой чудовищной звуковой волны в радиусе трех кварталов вылетели все стекла, осыпая кричащих людей мерцающим дождем.

Затем из-за угла тридцатиэтажного здания вырвалось нечто.

Оно шагало на двух мощных задних лапах, с легкостью раздавливая автобусы и лимузины, словно пустые жестяные банки. Чешуя цвета мокрого базальта, зазубренный гребень спинных шипов, уходящий в пасмурное небо, длинный, хлещущий хвост, сметающий рекламные щиты. Это был динозавр, оживший кошмар доисторических времен, но размером с океанский лайнер.

Толпа обезумела. Тысячи людей с визгом бросились в рассыпную.

– Бежим! Петунья, Дадлик, бегом! – заорал Вернон, забыв про контракты, манеры и весь свой лоск.

Дурсли рванули к входу в ближайшее метро. Гарри побежал за ними из последних сил, спотыкаясь в огромных кроссовках Дадли. Он видел широкие спины родственников всего в нескольких метрах перед собой.

– Подождите! Не бросайте меня!

Дадли на бегу оглянулся. На его пухлом лице расплылась злобная, торжествующая ухмылка. Замедлив шаг на долю секунды, он нарочно выставил ногу.

Гарри со всего маху налетел на подножку и полетел носом в разбитый асфальт, разодрав ладони и колени в кровь. Очки слетели, разбившись окончательно.

– Пока, урод! – крикнул кузен, скрываясь за массивными дверями стеклянного вестибюля, куда уже ломились Вернон и Петунья. Ни один из них даже не оглянулся. Ни один не дрогнул.

– Дядя Вернон!.. – задыхаясь от слез и пыли, Гарри попытался подняться.

В этот момент чудовищный хвост ящера, уворачивавшегося от огня зависшего над улицей полицейского вертолета, снес угловую опору вестибюля. Десятки тонн бетона, стекла и гранитных перекрытий рухнули вниз в грохоте и клубах серой пыли, погребая под собой вход на станцию. Гарри застыл на четвереньках. Он только что видел, как плита накрыла его родственников. Навсегда.

Но времени на осознание не было.

Земля снова ушла из-под ног. Прямо над мальчиком нависла тень. Она закрыла собой небо, солнце и здания.

Гарри поднял голову.

Прямо на него опускалась лапа. Чудовищная трехпалая лапа с когтями размером с автомобиль, покрытая грубой чешуей, от которой весело разило соленой морской водой, рыбой и радиоактивной гарью.

Мальчик зажмурился, вжавшись в асфальт. Ему было всего восемь лет. Он был никем. Ненужным сиротой, рабом из чулана, которого бросили умирать на чужой земле. Смерть казалась неизбежной. «Ну и пусть, – пронеслась отрешенная мысль. – Зато больше не будет чулана».

Удар сотряс мир. Воздушная волна выбила из легких воздух.

Прошла секунда. Другая.

Боли не было.

Гарри несмело открыл глаза. Вокруг него стояла стена из серой, теплой чешуи. Он не был раздавлен. Гигантская стопа ящера опустилась так, что худенькое тело мальчика оказалось аккуратно зажато в глубоком, арочном пространстве между средним и внутренним пальцами гиганта. Асфальт вокруг треснул, но Гарри остался цел.

Внезапно существо замерло. Огромная нога не сделала следующий шаг сразу.

Медленно, невероятно грациозно для своей массы, колоссальная голова титана опустилась вниз, рассекая облако пыли. Гарри затаил дыхание. В нескольких метрах от него возник желтый, пылающий разумным, первобытным огнем глаз с вертикальным черным зрачком. Глаз был больше самого Гарри.

Существо шумно втянуло ноздрями воздух, обдав мальчика горячим, влажным паром.

В этот момент глубоко в груди Гарри что-то щелкнуло. Древняя магия рода Блэк, дремавшая под оковами Дамблдора, и первозданная, дикая сила гиганта вошли в резонанс. Мальчик не почувствовал страха. Он почувствовал... одиночество. Ярость. Загнанность зверя, который просто хочет выжить в мире, объявившем на него охоту.

Зрачок ящера расширился. Монстр издал низкий, вибрирующий звук, похожий на мурлыканье гигантского кота, едва заметно качнул мордой, словно признавая нечто родственное, а затем выпрямился во весь свой шестидесятиметровый рост.

Лапа плавно поднялась, не задев ребенка ни единым когтем. Ящер издал победный рев, от которого содрогнулись небеса, перешагнул через руины и с невероятной скоростью растворился среди небоскребов Манхэттена, направляясь к Гудзону.

Гарри остался сидеть в центре гигантского следа. Один. Живой.

– Эй! Парень! Боже всемогущий, он жив!

Сквозь пыль к нему бежали двое полицейских в бронежилетах и касках, держа наготове табельное оружие.

– Парень, ты ранен? Где твои родители? – задыхаясь, спросил подбежавший офицер, опускаясь на колено рядом с Гарри и осматривая его дрожащие руки.

Гарри посмотрел на разрушенный вестибюль метро, где под завалами навсегда исчезли Дурсли, потом на удаляющуюся спину исполина, и впервые за восемь лет своего существования в его изумрудных глазах не было слез.

– Их больше нет, – тихо, но абсолютно твердо сказал он. – И они мне не родители.

---

Штаб вооруженных сил США, Манхэттен Спустя три часа

В подземном бункере царил контролируемый хаос. Офицеры метались между мониторами, на экранах рябила съемка со спутников, военные аналитики спорили о радиусе поражения, а в углу отсека биологической разведки разгоралась собственная драма.

– Это не просто динозавр, полковник! – доктор Ник Татопулос, взъерошенный, в помятой куртке, яростно чертил маркером по карте канализационных тоннелей. – Это совершенно новый вид. Мутант, порожденный радиацией полинезийских испытаний! Он роет норы. Он прекрасно плавает. Если мы будем просто палить по нему ракетами посреди города, мы разрушим Нью-Йорк быстрее, чем он!

– Ник прав, – поддержала его доктор Элси Чэпман, палеонтолог с огненно-рыжими волосами, острым языком и железной хваткой. Она нервно щелкала зажигалкой, хотя курить в штабе было строго запрещено. – Мы имеем дело с верхушкой пищевой цепочки, созданной человеческой глупостью. Нам нужны приманки, а не тяжелая артиллерия!

– Да-да, тонны рыбы, – пробормотал доктор Мендель Крэйвен, поправляя респиратор и с опаской озираясь на военных. – Если только эта штука не решит позавтракать нами...

– Заткнись, Мендель, – бросил Рэнди Эрнандес, не отрываясь от экрана ноутбука, где он пытался взломать систему городских камер наблюдения.

В этот момент на столе Элси зазвонил тяжелый полевой телефон. Нахмурившись, она сняла трубку.

– Чэпман слушает.

– Доктор Элси Чэпман? – раздался сухой, усталый голос. – Говорит капитан Миллер, четырнадцатый участок полиции Манхэттена. Мы связались с вами по экстренной базе данных родственников.

– Офицер, вы ошиблись номером, я сейчас на закрытом военном объекте...

– Речь идет о ребенке, мисс Чэпман. Восьмилетний мальчик. Гражданин Великобритании. Его бросили родственники прямо во время первой атаки существа. Семья Дурсль — Вернон, Петунья и Дадли погибли при обрушении станции метро у вас на глазах. Мальчик выжил. Чудом.

Элси замерла. Зажигалка выскользнула из ее пальцев и со звоном упала на стол. Ник и Рэнди удивленно повернулись к ней.

– Повторите... имена, – хрипло попросила она.

– Погибшие — Дурсли. Мальчик — Гарри Поттер. Нам удалось связаться с британским консульством по экстренным каналам. Вы числитесь в реестре как ближайшая кровная родственница по материнской линии, находящаяся на территории США. Ветвь Эванс. Ваша мать и мать мальчика — двоюродные сестры.

Голова Элси пошла кругом. Лили. Ее рыжая, зеленоглазая кузина Лили, которая в детстве казалась феей из сказок, а потом внезапно пропала в каком-то закрытом шотландском пансионате для «одаренных». Они переписывались до 1991 года, а затем связь оборвалась. Лили писала о рождении близнецов, о какой-то безумной войне в Англии, а потом... пришло короткое, паническое письмо: «Элси, если что-то случится, помни, я люблю тебя. Мы уходим в подполье».

И вот теперь — Нью-Йорк. Монстр. Погибшие Дурсли. И сын Лили.

– Где он? – коротко спросила Элси, и ее голос стал тверже стали.

– В центральном госпитале святого Луки, шестой блок временного размещения. Но, мисс Чэпман... вам стоит подготовиться. Мальчик истощен. И врачи уже зафиксировали следы систематического насилия. Старые переломы, следы ожогов, дефицит веса. Эти люди... они обращались с ним как со скотом.

У Элси перехватило дыхание. Ярость — чистая, холодная ярость, дремавшая в генах ее семьи, обожгла вены.

– Я буду через двадцать минут. Никому его не отдавать. Попробуйте только сунуть его в приют — я сниму шкуру со всего вашего департамента.

Она бросила трубку и схватила свою кожаную куртку.

– Элси? Что случилось? – Ник подошел ближе, положив руку ей на плечо.

– Ник, мне нужно уйти. На пару часов. Мой племянник... сын моей кузины. Он здесь. В Нью-Йорке. И он остался один.

Татопулос посмотрел в ее горящие глаза и без лишних слов достал ключи от армейского джипа.

– Возьми мою машину. Пропуска на блокпостах сработают. Если что-то понадобится — звони в штаб. Мы прикроем тебя перед военными.

– Спасибо, Ник, – она сжала его ладонь и выбежала из бункера.

---

Госпиталь святого Луки Отделение экстренной педиатрии

В палате пахло хлоркой, бинтами и страхом. На огромной металлической кровати, утопая в казенных простынях, сидел маленький худой мальчик. На нем была больничная пижама, которая висела на нем мешком. В руках он сжимал пластиковую чашку с теплым куриным бульоном, боясь сделать глоток, словно ожидал, что за это его немедленно ударят.

Дверь тихо скрипнула. Вошла женщина. Высокая, в расстегнутой куртке, с копной рыжих волос, стянутых в небрежный хвост, и яркими, умными зелеными глазами. Такими же, как у него.

Гарри вжался в спинку кровати, опустив голову. Привычный рефлекс — стать невидимым.

Элси остановилась на пороге, переводя дух. Когда она увидела эти глаза — точную копию глаз Лили, только полные застарелой, недетской боли, — у нее сжалось сердце. Но она не стала бросаться с рыданиями и объятиями. Она знала повадки загнанных, раненых существ. Диких волчат нельзя пугать жалостью.

Она подошла медленно, выдвинула пластиковый стул и села в паре шагов от кровати, не нарушая его личного пространства.

– Привет, Гарри, – негромко сказала она. Ее голос был глубоким, с легкой хрипотцой. – Меня зовут Элси. Элси Чэпман.

Мальчик молчал, цепко разглядывая ее из-под растрепанной черной челки.

– Ты меня не знаешь, – продолжала она спокойно. – Твоя тетя Петунья вряд ли рассказывала обо мне. Наша семья — ветвь Эвансов, которая перебралась в Штаты еще до твоего рождения. Мы сменили фамилию на Чэпман. Твоя мама, Лили... она моя двоюродная сестра.

Гарри вздрогнул. Чашка в его руках мелко задрожала.

– Моя мама? – едва слышно прошелестел он.

– Да. Лили. Самая упрямая, самая смелая девчонка, которую я знала.

– Дядя Вернон говорил... они с отцом были пьяницами и бездельниками. И разбились на машине, потому что были пьяны.

Элси сжала кулаки в карманах так, что ногти впились в ладони до боли. «Жаль, что этот жирный ублюдок уже сдох под плитой, – с яростью подумала она. – Я бы собственноручно скормила его тому ящеру».

– Они не были пьяницами, Гарри, – мягко, но уверенно произнесла Элси. – Твоя мама была потрясающей женщиной. Умной, доброй и невероятно сильной. Я не знаю до конца, что произошло в Англии... они перестали выходить на связь семь лет назад. Но я клянусь тебе памятью моей матери: они любили тебя. И они никогда не были теми, кем их выставляли Дурсли.

Гарри опустил взгляд на свои разбитые коленки.

– Дурсли мертвы, – сказал он без тени эмоций. – Дом упал на них. Дадли подставил мне подножку, чтобы я не успел убежать.

– Я знаю, малыш, – Элси протянула руку и очень медленно, давая ему время отстраниться, положила ладонь поверх его худых, ледяных пальцев. Гарри замер, но не отдернул руку. – Мне жаль, что тебе пришлось пройти через этот кошмар. Но теперь все закончилось. Слышишь меня? Никто больше не заставит тебя спать в чулане. Никто не поднимет на тебя руку. Никогда.

– Что со мной будет? – спросил он, и в его голосе впервые прорезалась детская, отчаянная мольба. – Меня отправят в приют? Обратно в Англию?

Элси усмехнулась — кривой, опасной усмешкой хищника, защищающего свое потомство.

– В приют? Через мой труп. Я уже подписала временные документы об опеке, пока полиция пересчитывала зубы от моего крика. А завтра мы оформим постоянные. Ты остаешься со мной, Гарри. Здесь, в Америке. Если ты, конечно, не против жить с чокнутым ученым, которая целыми днями копается в костях динозавров и гоняется за гигантскими ящерицами по Манхэттену.

Гарри вскинул голову. Его глаза расши