Генри Фон Айнцберн

Ночь на Хэллоуин в Годриковой Лощине пахла не сладостями и увядшей листвой, а озоном, железом и приближающейся смертью.

Защитные чары коттеджа не просто пали — они разорвались с жалобным, почти человеческим стоном, осыпаясь на пожухлую траву искрами разрушенных плетений. В холле дома стоял Карлус Поттер. В его руке не дрожала фамильная палочка из вишневого дерева с жилой дракона. Он слышал, как за его спиной на втором этаже скрипнула половица: Дорея запирала детскую комнату.

Дверь слетела с петель, превратившись в облако щепок еще до того, как ударилась о стену. В клубах стылого тумана на пороге возник силуэт в черной мантии.

– Отойди, Карлус, – раздался шипящий голос, в котором не было ничего человеческого. – Твой род мог бы послужить новому порядку.

– Поттеры никогда не склонялись перед полукровками с манией величия, Реддл! – отрезал Карлус.

Воздух взорвался веером заклятий. Это не было школьной дуэлью — это была жестокая, расчетливая схватка двух ветеранов. Карлус сплетал древнюю родовую боевую магию с сокрушительной трансфигурацией: пол под ногами Волан-де-Морта обратился в кипящую смолу, деревянные балки потолка обратились в гигантских стальных змей, рухнувших на темного мага. Но Волан-де-Морт двигался с неестественной, потусторонней скоростью. Взмах тисовой палочки развеял змей пеплом, а встречный поток черного пламени заставил Карлуса отступить на шаг. Этого шага оказалось достаточно.

Вспышка ядовито-зеленого света озарила лестницу. «Авада Кедавра» оборвала дыхание старого дуэлянта на полувздохе. Карлус рухнул на ступени, остекленевшие глаза уставились в потолок.

Не замедляя шага и перешагнув через тело, Темный Лорд поднялся на второй этаж. Дверь спальни встретила его сложной вязью защитных рун дома Блэк. Волан-де-Морт скривил тонкие губы в насмешке:

– Алохомора Максима, – тихо проронил он, вливая в простейшее заклинание чудовищный объем сырой магии.

Дерево разлетелось в пыль. Посреди комнаты, закрывая собой две детские кроватки, стояла Дорея Поттер, урожденная Блэк. На полу вокруг нее багровел свеженачертанный кровью сложный ритуальный контур — древнее защитное таинство, требующее в качестве жертвы жизнь того, кто его активирует. Дорея держала палочку уверенно, ее седеющие волосы были собраны в строгий узел, а в серых глазах горело холодное бешенство, прославившее ее девичью фамилию.

– Нам незачем драться, Дорея Поттер, – проговорил Волан-де-Морт, скользя взглядом по руническому кругу. – Отойди в сторону. Как только я устраню угрозу, я оставлю твою семью в покое. Твоя кровь слишком ценна, чтобы проливать ее понапрасну.

– Твои слова полны лжи, Волан-де-Морт. Или мне лучше звать тебя Томом Марволо Реддлом? – с ледяным оскалом произнесла Дорея.

Красные глаза мага сузились, зрачки превратились в тонкие вертикальные щели.

– Откуда ты знаешь это имя? Я стер его из всех записей, я вырвал его с корнем вместе с жизнями тех, кто смел его помнить.

– Моя дочь провела небольшое расследование, – надменно усмехнулась Дорея, не опуская палочки ни на миллиметр. – Для тех, кто изучал иные магические традиции за пределами нашего убогого мирка, сопоставить факты не составило труда. Ты кичился кровью Слизерина, но Джессика подняла архивы всех выпусков Хогвартса за последние шестьдесят лет. Мы знаем, кто ты, жалкий полукровка из приюта. Единственное, чего она не успела выяснить — как именно ты растянул свое мерзкое существование.

Волан-де-Морта захлестнула слепая ярость, смешанная с холодным уколом тревоги. Вторая ветвь Поттеров, та, что держалась обособленно и поддерживала связи с континентальными магами, оказалась куда опаснее простодушного Джеймса, беззаветно преданного Дамблдору.

– В последний раз прошу, отойди, Дорея, – прошипел Темный Лорд. – Я здесь, чтобы обезопасить свое будущее.

– Только через мой труп! – выкрикнула ведьма.

– Да будет так. АВАДА КЕДАВРА!

Зеленый луч вспорол полумрак комнаты, но Дорея не стала пытаться блокировать его магическим щитом. Взмах ее палочки сорвал с места тяжелое дубовое кресло, трансфигурируя его в воздухе в толстую гранитную плиту. Проклятие ударило в камень, разнеся его на тысячи осколков. Не давая врагу секунды на передышку, Дорея обрушила на него шквал родовых проклятий Блэков: костедробильные плетения сплетались с иссушающими чарами, черные жгуты сырой некромантии хлестали по углам комнаты.

Волан-де-Морту приходилось постоянно смещаться, применяя пространственные скачки прямо внутри замкнутого помещения. Несмотря на наличие крестражей, он не желал терять физическую оболочку от свирепой магии разъяренной матери и бабушки. Но годы брали свое. Дорея тяжело дышала, ее движения замедлились на долю секунды после мощного кругового защитного пасса.

Темный Лорд уловил этот миг. Мгновенная аппарация за спину, короткий жест тисовой палочки:

– Сектумсемпра!

Глубокие полосы рассекли плечо и бок Дореи, сбив концентрацию. Она пошатнулась, попыталась развернуться, выставляя палочку перед собой, но зеленый всполох уже летел ей в грудь.

– Ты была достойным противником, ведьма, – тихо произнес Волан-де-Морт, глядя на павшую женщину, чья кровь медленно стекала в начертанные на полу руны. Контур налился тусклым, ровным светом. Жертва была принесена.

Волан-де-Морт шагнул к кроваткам.

В одной сидел пятнадцатимесячный Годрик, заливаясь слезами от оглушительного грохота. А перед ним, вцепившись маленькими ручонками в деревянные перильца, стоял трехлетний Гарри. Его изумрудные глаза смотрели на безносое бледное чудовище без детского страха — в них читалось лишь глухое, упрямое отторжение.

– Жаль, – прошептал Темный Лорд, поднимая палочку. – Из вас вышли бы великие слуги. Но пророчество не оставляет мне выбора. Авада Кедавра.

Смертоносный изумрудный луч сорвался с кончика древесины.

Гарри инстинктивно подался вперед, заслоняя плачущего брата своим крошечным телом. В тот же миг рунический круг на полу, напитанный кровью и душой Дореи, вспыхнул ослепительным золотисто-алым сиянием. Древняя магия рода Блэк и первородная защита откликнулись на акт самопожертвования ребенка. Возникший барьер изогнул пространство, смертельное проклятие отрикошетило от неодолимой границы и с удвоенной силой устремилось обратно в своего создателя.

Волан-де-Морт успел лишь широко распахнуть глаза, прежде чем его собственная магия разорвала его тело на атомы. Чудовищная взрывная волна снесла часть крыши коттеджа, разбила окна и разбросала мебель. Часть потолочной балки рухнула вниз, острый обломок рассек лоб маленького Годрика, оставив глубокую рваную рану в форме латинской буквы «V».

Бестелесный дух Темного Лорда, объятый агонией и яростью, закружился под обнажившимся ночным небом. Осколок его разорванной в клочья души, ища спасения, метнулся к ближайшему живому существу, обладающему мощным духовным потенциалом, и врезался в лоб старшего мальчика. Гарри закричал от невыносимой боли, когда его плоть и саму суть прорезал след, подобный молнии, и без чувств упал на спинку опрокинутой колыбели. Дух с воем растворился в темноте осенней ночи.

Спустя четверть часа через полуразрушенный дверной проем в дом ворвались четверо: Джеймс и Лили Поттеры с палочками наголо, бледный как полотно Сириус Блэк и Альбус Дамблдор, чье лицо казалось высеченным из гранита.

Увидев тело отца внизу, Джеймс издал глухой стон, но Лили уже бежала наверх, ведомая материнским инстинктом.

– Мама... о Мерлин, Дорея! – вскрикнул Сириус, вбегая следом и падая на колени перед телом тетушки.

Лили бросилась к детям.

– Они живы! Джеймс, Альбус, они оба живы! – в ее голосе звенели истерические нотки облегчения.

Дамблдор подошел к кроваткам медленно, внимательно оглядывая следы недавней катастрофы. Разрушенное тело Волан-де-Морта оставило после себя лишь кучку пепла и обугленную мантию. Старый маг вынул Бузинную палочку и начал сканировать ауры обоих мальчиков.

Альбус быстро сопоставил факты. Пророчество, переданное Снейпом, должно было исполниться. Но то, что он увидел, заставило его брови сойтись на переносице.

У Годрика аура была яркой, плотной, пульсирующей чистой стихийной силой. Рана на лбу в форме буквы «V» исходила остаточными эманациями побежденного проклятия — вернее, так казалось на поверхностный взгляд. Но когда Дамблдор направил диагностические чары на Гарри, старик внутренне содрогнулся.

Магическое ядро мальчика... его больше не существовало в привычном для волшебников понимании. Оно не было разбито, оно словно перестроилось, распустилось сетью неестественных, холодных каналов, пронизывающих нервную систему. Подобную аномалию Дамблдор встречал лишь однажды, изучая закрытые трактаты магов Часовой Башни — чуждой, закрытой и опасной секты Востока и Европы, использовавшей так называемые «Магические Цепи». Хуже того: в шраме старшего ребенка пульсировала темная, оскверненная частица чужого сознания. Этот мальчик был бомбой замедленного действия, искалеченным сосудом тьмы.

Дамблдор опустил палочку и повернулся к родителям. В его голубых глазах за стеклами очков-половинок не было привычного тепла — лишь холодный расчет верховного главнокомандующего.

– Годрик спас нас всех, – торжественно и тихо произнес старик. – Он — Мальчик, Который Выжил.

– Что это значит, Альбус? – с благоговением спросил Джеймс, прижимая к себе всхлипывающего младшего сына.

– Это значит, что именно Годрик стал тем, о ком говорило пророчество. Древняя магия Дореи и его собственная несокрушимая воля отразили смертный удар Волан-де-Морта. Но победа потребовала ужасной цены.

– Что с Гарри? – Лили держала старшего сына на руках, прижимая его бледное лицо к своей груди. – Почему он такой холодный? Почему я не чувствую его магии?

– Мне бесконечно жаль, Лили, – проникновенно произнес Дамблдор, положив узловатую ладонь ей на плечо. – Магическое ядро Гарри приняло на себя вторичный откат рикошета. Оно полностью разрушено. Мальчик стал сквибом. Более того, контакт с разорванной душой Темного Лорда оставил в нем неизгладимый след скверны. Если он останется рядом с Годриком, нестабильные остатки темной энергии будут отравлять магию Избранного, мешая ему расти и готовиться к неизбежному возвращению врага.

– Сквиб?.. – Джеймс растерянно посмотрел на первенца. В его взгляде мелькнуло разочарование, быстро сменившееся тревогой за фамильную честь. Чистокровные семьи презирали сквибов. Ребенок без магии в доме победителей Темного Лорда стал бы вечным пятном, объектом насмешек и зависти к брату-герою. – И что нам делать, директор? Мы не можем позволить, чтобы Годрику что-то угрожало.

– Гарри должен вырасти вдали от магического мира, – мягко, но непререкаемо постановил Дамблдор. – Среди маглов. У твоей сестры, Лили.

– У Петуньи?! – в ужасе воскликнула Лили, сжимая кулаки. – Альбус, она ненавидит меня! Она презирает все, что связано с нами! Она превратит его жизнь в ад!

– Лили, дорогая моя девочка, – голос старика источал абсолютную уверенность, почти подавляющую волю. – Кровные узы защитят его. Петунья — твоя родная кровь. Гарри теперь обычный ребенок, лишенный волшебства. Ей не за что будет его ненавидеть. Это необходимо ради блага обоих ваших сыновей. Ради блага всего волшебного мира. Когда Волан-де-Морт вернется и падет окончательно, вы сможете вернуть Гарри. Но сейчас Годрику нужно все ваше внимание, вся ваша любовь и тренировки.

Джеймс подошел к жене и положил руку ей на плечо:

– Лили... Альбус прав. Подумай о Годрике. Если чистокровные узнают, что старший сын Поттеров — сквиб, несущий на себе след Темного Лорда, они разорвут нашу семью. А у твоей сестры он будет в полной безопасности. Мы навестим его, когда все уляжется.

Слезы застилали глаза Лили. Материнское сердце разрывалось от боли, внутренний голос кричал о чудовищной ошибке, но авторитет Великого Светлого мага и слабость мужа сломили ее сопротивление. Опустив голову, она передала спящего Гарри в руки директора:

– Пообещайте... пообещайте, что с ним все будет хорошо.

– Даю слово, Лили, – кротко ответил Дамблдор.

---

Спустя два часа ночной туман Литтл Уингинга окутал фигуру в нелепой фиолетовой мантии. Альбус Дамблдор положил корзинку с закутанным в одеяло ребенком прямо на холодный каменный порог дома номер четыре по Тисовой улице. Сверху он небрежно бросил запечатанный конверт, адресованный мистеру и миссис Дурсль. Не потрудившись даже постучать, старик развернулся, взмахнул мантией и исчез с сухим щелчком трансгрессии.

Улица погрузилась в тишину. Младенец на пороге поежился от сырого ноябрьского ветра.

Из густой тени раскидистого тиса напротив дома неслышно выступил мужчина. На нем был строгий черный костюм под длинным темным пальто, воротник поднят, скрывая нижнюю часть небритого, осунувшегося лица. Во рту дымилась дешевая сигарета, огонек которой едва заметно тлел во тьме.

Кирицугу Эмия только что закончил устранение отступника из Ассоциации Магов, скрывавшегося в этом неприметном английском пригороде. Контракт был закрыт чисто: пуля с орихалковым сердечником из «Томпсона» нашла цель через окно чердака, следы заметены, свидетелей нет. Он уже направлялся к точке эвакуации, когда заметил вспышку пространственного перемещения.

Наблюдая за действиями странного старика в халате, напоминающем шутовской наряд магов эпохи Возрождения, Кирицугу едва сдержал презрительную усмешку. Оставить младенца на голом бетоне в холодную осеннюю ночь, бросив письмо, словно это была доставка утренней прессы? Английские «волшебники», замкнувшиеся в своем высокомерном изоляционном мирке, с каждым десятилетием деградировали все сильнее. В их действиях не было ни логики, ни элементарного прагматизма — лишь глупая, слепая сентиментальность, граничащая с преступной халатностью.

Кирицугу подошел к порогу, бесшумно ступая армейскими ботинками. Наклонившись, он поднял конверт, пробежал глазами строки, написанные витиеватым почерком, и хмыкнул.

– Магическое ядро уничтожено... сквиб... ради общего блага, – тихо пробормотал Убийца Магов, скомкал пергамент и сунул его в карман.

Затем он опустился на одно колено и заглянул в корзинку. Ребенок открыл глаза. Чистый, глубокий изумрудный взгляд встретился с мертвыми, выгоревшими глазами наемника. На лбу мальчика отчетливо пульсировал свежий шрам в виде молнии, от которого слабо фонило искаженным духовным давлением.

Кирицугу осторожно прикоснулся пальцами в кожаной перчатке к виску ребенка, активируя внутреннее зрение:

– «Уничтоженное ядро»? Идиоты.

Магическая анатомия этого дитя подверглась спонтанной, форсированной мутации. Меридианы не исчезли — они перестроились, превратившись в идеальную, невероятно плотную сетку Магических Цепей. Их было немного, около тридцати, но качество превосходило большинство магов средней руки из Часовой Башни. А внутри шрама бился инородный осколок души, медленно поглощаемый пробуждающейся энергосистемой мальчика.

Перед внутренним взором Кирицугу внезапно возник образ заснеженного замка в Германии. Айрисфиль. Ее хрупкая, лучезарная улыбка и тихий голос, прозвучавший незадолго до его отъезда на это задание:

«Кирицугу... Илия так часто остается одна в этих холодных залах. Ей нужен кто-то рядом. Брат или сестра... кто-то, кто сможет держать ее за руку, когда нас не станет».

Судьба гомункулов Айнцбернов была предопределена и ужасна. Илия уже была модифицирована стариком Юбстахайтом, ее тело превращали в живой Грааль для надвигающейся Пятой Войны. Ей было суждено страдать. Но мальчик... этот ребенок, отвергнутый собственным родом, обладал потенциалом бойца. Из него можно было вырастить клинок. Защитника. Того, кто прикроет спину Илии, когда мир рухнет.

Кирицугу наклонился, поднял ребенка вместе с одеялом на руки и прижал к груди. Младенец не заплакал — напротив, он ухватился крошечными пальцами за лацкан его пальто, словно инстинктивно почувствовав исходящую от этого холодного человека силу.

– Пойдем, – негромко сказал Эмия, выбрасывая окурок в сырую траву. – В этом доме тебя ждала бы только медленная смерть. У Айнцбернов тепло тоже не жалуют... но там ты научишься убивать тех, кто посмеет встать у тебя на пути.

Развернувшись, наемник растворился в ночном лондонском тумане.

---

1 декабря 2003 года Замок Айнцбернов, затерянный в лесах Германии

Метель за высокими стрельчатыми окнами выла раненым зверем, швыряя колючий снег в толстые зачарованные стекла. Замок казался гигантской ледяной гробницей, высеченной из белого камня, где время застыло сотни лет назад.

В обширном зале алхимической лаборатории царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь мерным бульканьем растворов в стеклянных ретортах и едва слышным шипением горелок.

Юноша шестнадцати лет стоял перед массивным базальтовым столом, покрытым сложной вязью серебряных рун. Его черные, как смоль, волосы были коротко острижены на армейский манер, открывая бледный высокий лоб, на котором бледной белой линией выделялся старый шрам-молния. Ярко-зеленые глаза за прошедшие двенадцать лет утратили детскую наивность, превратившись в два холодных, расчетливых изумруда. На нем был практичный темно-серый мундир с серебряной вышивкой дома Айнцберн на воротнике.

Генри фон Айнцберн медленно выдохнул, стабилизируя дыхание.

– Trace on, – прошептал он, и под кожей его предплечий вспыхнули синеватые электрические линии — тридцать две первоклассные Магические Цепи пробудились мгновенно, без задержек и потерь праны.

Перед ним на бархатной подложке лежал длинный узкий клинок из алхимического сплава серебра и закаленной стали. Генри плавно провел ладонью над лезвием, не касаясь металла. Прана хлынула из его каналов, встраиваясь в кристаллическую решетку клинка, меняя его плотность, накладывая слои структурного укрепления и концептуальной остроты. Это не была магия Айнцбернов — это было наследие, оставленное ему приемным отцом перед тем, как Четвертая Война за Грааль навсегда отняла у них Кирицугу и маму Айрисфиль.

– Молодой господин Генри, – раздался сзади бесстрастный, мягкий голос.

Генри оборвал поток энергии. Синие огни под кожей погасли. Он обернулся. В дверях стояла Селла — высокая беловолосая женщина в строгом чепце и платье горничной, ее багровые глаза смотрели на него со сдержанной заботой. Рядом с ней, зевая и опираясь на массивную алебарду, стояла ее «сестра» Лизритт.

– Селла. Лиз, – Генри едва заметно улыбнулся уголками губ. Только рядом с ними и с сестрой его лицо оживало. – Дедушка освободился?

– Лорд Юбстахайт ожидает вас и госпожу Илию в Тронном зале, – ответила Селла, почтительно склонив голову. – Катализаторы доставлены. Время пришло.

– Наконец-то, – протянула Лизритт, потягиваясь, словно сытая кошка. – Илия уже там. Вся на иголках. Говорит, что если ты опоздаешь, она заставит тебя есть снег.

Генри усмехнулся, убирая укрепленный клинок в ножны на поясе.

– Не сомневаюсь. Пойдемте. Не стоит злить главу рода.

Идя по длинным, вымороженным коридорам замка, Генри скользил взглядом по каменным барельефам. Двенадцать лет. Двенадцать долгих, суровых лет он провел в этих стенах. Когда Кирицугу привел его сюда, старик Юбстахайт — Юбстахайт фон Айнцберн, Восьмой, живое воплощение тысячелетней навязчивой идеи о Третьей Магии — взглянул на чужака как на бесполезный мусор. Но Айрисфиль встала на его защиту. Мама подарила ему тепло, которого он был лишен с рождения, она залечила раны его изуродованной души, когда осколок чужого духа пытался пожрать его рассудок.

Кирицугу учил его другому. Он учил его выживать.

«Магия волшебников Британии — это театр, Генри, – говорил отец, обучая его стрельбе, закладке зарядов и безжалостному анализу боевой обстановки. – Они полагаются на палочки, на формулы, на джентльменские правила. Магический мир внешних — это джунгли. Ты не должен быть магом. Ты должен быть убийцей магов. Твоя единственная цель — победа и выживание».

А потом была Четвертая Война. Мама не вернулась. Отец вернулся лишь раз — разбитый, проклятый черной скверной Грааля, лишенный возможности даже пройти сквозь защитный барьер замка, чтобы обнять своих детей. Юбстахайт захлопнул перед ним врата. Кирицугу ушел умирать в Японию, оставив Генри одну единственную команду, выжженную в сердце юноши каленым железом:

«Защити Илию. Любой ценой».

И Генри учился. Он поглощал фолианты Айнцбернов по алхимии и созданию гомункулов с пугающей скоростью. Он видел, как старейшины списывали и уничтожали искусственных людей, чьи тела изнашивались за несколько лет. Он ненавидел эту расточительную жестокость. В тайне от Юбстахайта Генри модифицировал формулы стабилизации тел Селлы и Лизритт, пытаясь продлить их короткие жизни. Для него они не были расходным материалом — они были его семьей. Единственной, что у него осталась.

Двери Тронного зала распахнулись с тяжелым металлическим гулом.

Зал был огромен. В центре, окруженный ледяными колоннами, возвышался каменный трон, на котором восседал Юбстахайт фон Айнцберн. Старик походил на оживший труп: белоснежная борода спускалась до пола, впалые глазницы скрывали абсолютно безжизненные, стеклянные глаза гомункула-голема, движимого лишь одной директивой — возвращением «Прикосновения Небес».

У подножия трона стояла невысокая хрупкая фигура. Илиясвиль фон Айнцберн. Ее роскошные серебристые волосы ниспадали почти до колен, а рубиновые глаза сияли при виде вошедшего брата. Несмотря на то, что генетически и хронологически она была старше Генри на пару лет, ее тело из-за бесчеловечных модификаций навсегда застыло в облике десятилетней девочки.

– Генри! – Илия шагнула навстречу, ее губы надулись в притворной обиде. – Ты заставляешь даму ждать!

– Прости, Илия, – мягко отозвался юноша, подходя ближе и уважительно склоняя голову перед троном. – Настройка проводников заняла чуть больше времени.

– Встаньте, дети, – скрипучий, механический голос Юбстахайта эхом прокатился под сводами зала.

Генри и Илия выпрямились, плечом к плечу замерев перед патриархом.

– Час пробил, – произнес старик, и его иссохшая рука указала на два массивных постамента, укрытых плотной тканью. – Пятая Война за Святой Грааль в городе Фуюки начнется со дня на день. В этот раз Айнцберны не потерпят поражения. Предательство Эмии Кирицугу отбросило нас назад, но сосуд малого Грааля совершенен, – его мертвый взгляд скользнул по хрупкому телу Илии, заставив Генри незаметно сжать челюсти до скрежета зубов. – А защитник сосуда выкован в соответствии с нашими требованиями.

Селла и Лизритт синхронно подошли к постаментам и сдернули покрывала.

На первом постаменте покоилась гигантская, расколотая по краям каменная плита, испещренная древнегреческими символами. Даже сквозь толщу зачарованного камня ощущалось исходящее от нее чудовищное давление первобытной, звериной мощи.

– Это часть алтаря из разрушенного храма на острове Крит, – проскрипел Юбстахайт. – Символ первородной силы полубога. Для тебя, моя дорогая внучка, мы подготовили величайшего из героев. Геракл. Призванный под классом Берсеркер, он станет неодолимой стеной, абсолютным оружием, которое сметет любого слугу других мастеров. Твоих нечеловеческих запасов праны хватит, чтобы поддерживать безумного бога войны без вреда для стабильности Грааля.

Илия гордо вскинула подбородок, рубиновые глаза сверкнули восторгом:

– Я не подведу тебя, дедушка! С Гераклом никто не посмеет тронуть меня!

Генри перевел взгляд на второй постамент. Там лежал предмет куда меньших размеров, но от которого у него по коже побежали ледяные мурашки: осколок обугленной глиняной таблички с клинописью, в центре которого был вплавлен сияющий темно-синий лазурит. Энергия, сочившаяся из этого камня, была не просто героической — она была божественной, древней, тяжелой и капризной, словно дыхание пустынной бури Месопотамии.

– А это... твой инструмент, Генри, – произнес Юбстахайт, устремив тяжелый взор на приемного внука. – Экспедиция в руины древнего Урука принесла невероятные плоды. Это реликвия из святилища Эанны. Катализатор богини плодородия, любви и разрушительной войны — Иштар.

В зале повисла звенящая тишина. Даже невозмутимая Селла побледнела.

– Дедушка, – Генри сделал полшага вперед, его голос оставался ровным, но в нем звенела сталь. – При всем уважении... Правила Войны за Грааль ясны. Божественные Духи не могут быть призваны в качестве слуг стандартных классов. Их духовный ранг слишком высок для сосудов Слуг Третьей Магии. Для их манифестации необходим живой сосуд, псевдо-слуга.

– Разумеется, – Юбстахайт сухо осклабился, обнажая идеально белые, искусственные зубы. – Ты хорошо учил уроки, мальчик. И Айнцберны подготовились к этому.

Старик сделал едва заметный жест рукой. Из темного коридора за троном, двигаясь неестественной, дерганой походкой, вышла фигура.

Генри затаил дыхание.

Это была женщина. Ее лицо, черты, белоснежные волосы и тонкая линия губ почти точь-в-точь повторяли облик... Айрисфиль. Но в этом лице не было жизни. Глаза были пустыми, белесыми, лишенными радужки. Душа этой оболочки не сформировалась, застряв в полуфабрикатном состоянии.

– Серия прототипов «Филия», – холодно пояснил Юбстахайт. – Брак. Ее духовное тело оказалось фрагментарным, она не способна удерживать функции Малого Грааля. Я намеревался утилизировать этот материал, но судьба распорядилась иначе. Пустой сосуд высшего качества, лишенный собственного эго. Идеальная чаша для схождения Божественного Духа.

– Но как она будет подчиняться правилам системы? – подала голос Илия, нахмурившись. – Два слуги у одной семьи?

– Семья Эдельфельт в Третьей Войне предоставила нам прекрасный прецедент, – ответил Юбстахайт, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на расчетливое торжество машины. – Они использовали двойной призыв, разделив аспект класса Сэйбер между двумя сестрами-мастерами. Мы пойдем дальше. Мы модифицируем формулу призыва. И Геракл, и Иштар сойдут в этот мир под классом Берсеркер. Двойное безумие, умножен