Восточная крассавица.Не отпускай мою руку.

Дорога через вековой сосновый бор казалась бесконечной черной лентой, рассекающей туман. В салоне бронированного автомобиля пахло лавандовым маслом, кожей и дорогой восточной пудрой, но этот привычный уют больше не успокаивал принцессу Алейну. В стеклах мерцали редкие огни приграничных сторожевых вышек. Она знала, что этот путь смертельно опасен: вековая вражда между империей Азербайджана и союзными землями Армении и Греции не утихала никогда, а в последние месяцы воздух на границе и вовсе натянулся, точно тетива перед выстрелом.

Алейна Шах кызы поправила тяжелую ткань своего платья. Глубокий, почти винный оттенок бордового шелка подчеркивал белизну ее нежной кожи. В Баку ее звали цветком ханского дворца, живым ангелом, сошедшим со старинных миниатюр: точеный силуэт, осиная талия, чуть вздернутый аккуратный носик и пухлые, тронутые природным румянцем губы. Густые ресницы бросали мягкую тень на щеки, скрывая блеск темно-карих, почти черных глаз. К ее ногам бросали стихи и сундуки с драгоценностями сотни знатных женихов, но Алейна лишь одаривала их кокетливой, слегка лукавой улыбкой, за которой прятался независимый и дерзкий нрав. Ни один из них не сумел коснуться ее сердца.

Резкий скрежет железа и глухой удар взорвали ночную тишину.

Машину яростно повело в сторону, шины с визгом вгрызлись в гравий, и тяжелый седан накренился, снося придорожные кусты. Водитель судорожно выкрутил руль, но двигатель захлебнулся и заглох.

– Ваше высочество, оставайтесь внутри! – гаркнул начальник охраны, выхватывая оружие.

Трое рослых телохранителей, лучших бойцов ее отца, выскочили наружу, занимая круговую оборону. Алейна прижалась к кожаной спинке сиденья, чувствуя, как внутри все сжимается от дурного предчувствия. За стеклом царил непроглядный мрак.

Свист рассек воздух.

Один. Второй. Третий.

Звук был почти неслышным, сухим и страшным, похожим на щелчок кнута. Алейна замерла, вглядываясь в темноту через затемненное стекло. Телохранители даже не успели вскинуть винтовки. Три тяжелые черные стрелы с широкими наконечниками вонзились им точно в грудь, пробив бронежилеты с чудовищной силой. Мужчины рухнули на сырую землю синхронно, без единого стона, словно марионетки, у которых разом перерезали нити.

Алейна вскрикнула и судорожно зажала рот обеими руками. Сердце колотилось в горле, глухими ударами отдаваясь в висках.

Тишина.

Ни шагов, ни выстрелов, ни криков торжества. Густой туман медленно окутывал тела ее защитников. Словно неведомый лучник не собирался штурмовать машину, а лишь хирургически точно срезал ее щит, бросив одну посреди дикой чащи.

Прошло пять минут, показавшихся вечностью. Ничего не изменилось. Только холод начал просачиваться сквозь заклинившую дверь.

Дрожащими пальцами Алейна нащупала ручку и толкнула дверцу. Та поддалась со скрипом. Выбравшись наружу, девушка едва удержалась на ногах: каблуки изящных туфель вязли в грязи. Ночной ветер тут же ударил в лицо, заставив ее поежиться. Шелковое платье было совершенно не приспособлено для осеннего леса, а ледяной воздух обжигал легкие.

Она взглянула на мертвых воинов. Темная кровь растекалась по холодной траве. Отворотившись, Алейна тяжело и прерывисто задышала, борясь с накатывающей тошнотой.

– Спокойно... Алейна, дыши, – прошептала она самой себе, и собственный голос показался ей чужим и тонким. – Ты дочь хана. Соберись.

Оставаться у разбитой машины было самоубийством: стрелки могли вернуться в любой миг. Подхватив обеими руками длинный подол тяжелого платья, стараясь не шуметь, девушка шагнула на узкую тропу, уходящую вглубь леса. Вдали, сквозь частокол черных стволов, мерцал робкий желтоватый свет. Это мог быть хутор, застава или лагерь лесорубов. Любое укрытие казалось спасением.

Но чем ближе она подходила, тем отчетливее ночной ветер доносил запахи, от которых мороз пробегал по коже: терпкий дух оружейного масла, едкий дым костров, металл и порох.

Алейна замерла на краю лесной опушки. Глаза ее расширились от ужаса.

Перед ней раскинулся не охотничий привал. Это был передовой военный лагерь, четко организованный и ощетинившийся часовыми. В свете факелов трепетали знамена с незнакомыми, но легко узнаваемыми символами: золотой крест и лавровый венец. Греческая армия. Союзники Армении, заклятые враги ее народа.

Она попала прямо в пасть к зверю.

Послышались тяжелые шаги, хруст гравия и низкие голоса. Алейна юркнула за массивную каменную колонну какого-то древнего полуразрушенного фундамента, вжалась спиной в холодный, сырой камень и закрыла глаза.

Мимо прошли двое пожилых офицеров в строгих мундирах цвета ночного неба, с золотыми эполетами. Они неторопливо курили сигары, обсуждая карты переходов и снабжение артиллерии на незнакомом, гортанном и жестком языке, в котором Алейна без труда признала новогреческий. Девушка почти перестала дышать. Шелковая ткань едва слышно шуршала от каждого ее судорожного вдоха, но офицеры, поглощенные разговором, свернули к штабному бараку.

Едва они скрылись, паника окончательно захлестнула принцессу. Надо было бежать обратно в лес, но тропа позади уже просматривалась патрулем с собаками, чей лай доносился со стороны оврага.

Слева темнел крупный шатер из плотного темного брезента, стоявший поодаль от общей линии палаток, на небольшом возвышении. Охраны у входа в этот момент не было – часовой как раз ушел по кругу обхода.

Повинуясь слепому инстинкту выживания, Алейна метнулась вперед, откинула тяжелый полог и скользнула внутрь.

Здесь царил полумрак. Пахло кожей, хорошим табаком, сталью и горьким ароматом кедра. Внутри было значительно теплее, чем на улице, и ветер больше не терзал ее озябшие плечи.

Она прижалась к внутренней стенке шатра, пережидая, пока колотящееся в груди сердце хоть немного успокоится. Снаружи прозвучал оклик часового, затем шаги удалились. Пронесло.

Когда зрение привыкло к скудному свету керосиновой лампы, стоявшей в дальнем углу на деревянном ящике, Алейна медленно огляделась.

Шатер явно не принадлежал рядовому пехотинцу. Пространство было огромным, но обставленным со спартанской суровостью. На длинном столе лежали развернутые топографические карты с красными пометками, компасы, тяжелые полевые бинокли и открытая деревянная шкатулка с документами под гербовыми сургучными печатями. Рядом на стойке покоился арсенал, от вида которого кровь стыла в жилах: короткие пехотные клинки с идеальной заточкой, ряды патронташей, вороненые пистолеты крупного калибра и великолепная офицерская сабля в серебряных ножнах.

В углу стояла широкая походная кровать, застеленная шерстяным темно-серым пледом. На спинке стула висел офицерский китель с орденами, чьи планки тускло поблескивали золотом.

Это было логово главнокомандующего.

Холодная волна осознания накрыла Алейну с головой. Если ее найдут здесь, это не просто плен – это международный скандал, казнь или пытки. Дочь великого хана Азербайджана в палатке греческого военачальника на линии фронта.

«Уходить. Немедленно назад, в чащу, куда угодно...» – забилась паническая мысль.

Она развернулась к выходу, стараясь ступать неслышно, подбирая пышные подолы. Сделала один шаг. Второй.

И внезапно натолкнулась спиной на что-то несокрушимо твердое.

Это не была брезентовая стена и не деревянный опорный столб. Препятствие было обжигающе горячим, массивным и живым.

Алейна застыла, парализованная ужасом. Ее затылок уперся в плотную ткань суконной рубахи, под которой перекатывались стальные мышцы широкой мужской груди. Она не услышала, как он вошел. Он двигался абсолютно бесшумно, словно горный хищник.

Прямо над ее ухом раздалось ровное, глубокое дыхание. Теплый воздух коснулся прядей ее шоколадных волос, заставив мелкую дрожь пробежать по позвоночнику. Мужчина был огромен: макушка миниатюрной Алейны едва доставала ему до груди.

Она боялась шелохнуться. Воздух в шатре мгновенно сгустился до плотности свинца.

Тяжелая, мозолистая ладонь легла ей на плечо, и хватка была подобна железным тискам – не причиняющим боли, но лишающим всякой надежды вырваться.

– И кто же почтил меня своим визитом в столь поздний час? – низкий, бархатный, но смертельно холодный голос прозвучал на чистейшем восточном наречии, с легким, едва уловимым акцентом.

Алейна медленно, с трудом преодолевая оцепенение, повернула голову и подняла взгляд.

Перед ней стоял Костас Демас.

Ей даже не нужно было видеть знаков различия, чтобы узнать его. О «Железном псе Афин», молодом военном гении Греции, слагали легенды по обе стороны границы. Двадцать семь лет – возраст, в котором другие едва получают звание капитана, а перед ним склоняли головы седые генералы, и сам греческий монарх прислушивался к его суровым докладам.

Костас был пугающе красив жесткой, первобытной красотой античного воина. Высокий, с широким разворотом плеч и мощным мышечным торсом, он казался высеченным из цельного куска гранита. Короткие светлые волосы были слегка взлохмачены ночным ветром, подчеркивая резкие, правильные черты породистого лица с упрямым подбородком. Но страшнее всего были его глаза – глубокого, почти темного сапфирового оттенка. В них не было ярости. В них плескался ледяной, расчетливый ум человека, который приговаривал к смерти сотни людей одним взмахом руки.

Его губы тронула тень жесткой, кривой усмешки, но взгляд оставался сканирующим, цепким, оценивающим. Он скользнул по ее лицу: от пухлых, дрожащих губ к темным распахнутым глазам, обрамленным густыми ресницами, задержался на растрепавшихся волнах темных волос и опустился на изорванный снизу, но безошибочно роскошный бордовый шелк.

– Восточная птица, – негромко произнес Демас, и в его синих глазах блеснуло неподдельное удивление, смешанное с холодным расчетом. – В шелках цвета граната. В моем лагере.

– Отпустите меня, – выдохнула Алейна. Голос ее дрогнул, но она тут же вскинула подбородок, собирая остатки гордости. – Вы не имеете права прикасаться ко мне.

Костас медленно приподнял бровь. Этот дерзкий тон явно позабавил его больше, чем должен был. Вместо того чтобы отпустить, его пальцы чуть сжались на ее хрупком плече, заставляя девушку повернуться к нему лицом. Разница в их росте и комплекции была ошеломляющей: тонкая, хрупкая, похожая на фарфоровую статуэтку принцесса казалась совершенно беззащитной перед этим титаном в военной форме.

– Не имею права? – переспросил он, склоняясь чуть ближе. От него пахло морозной ночью, кожей и металлом. – Дитя, ты находишься в расположении греческого экспедиционного корпуса. В палатке главнокомандующего. Ты – шпионка, пойманная на месте преступления, или безумица, ищущая легкой смерти.

– Я не шпионка! – вспыхнула она, и в ее карих глазах сверкнул тот самый дикий, непокорный огонь, который так безуспешно пытались обуздать восточные сваты. – На мой кортеж напали. Моих людей убили лучники прямо на дороге! Я спасалась бегством!

Костас замер. Его взгляд стал еще более колючим, пронизывающим насквозь.

– Стрелы? – повторил он тихо, почти задумчиво. – Бесшумная ликвидация троих вооруженных бойцов без единого выстрела. И тебя оставили в живых.

– Да! – Алейна попыталась отступить на полшага, но позади был лишь его стол с картами. – Они перекрыли путь и заманили меня сюда!

– Они не заманили тебя сюда, маленькая госпожа, – холодно усмехнулся офицер, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло ее щеку. – Они пригнали тебя ко мне, как дичь на охоте. Вопрос лишь в том, кто ты такая, раз ради твоей поимки нанимают лучших следопытов Кавказа.

Он протянул свободную руку, и его огрубевшие от оружия пальцы без тени колебания коснулись ее подбородка, заставляя принцессу смотреть прямо в его сапфировые глаза. Кожа мужчины была горячей и жесткой, контрастируя с ее нежным лицом.

– Ткань твоего платья стоит годового жалованья целого полка, – размеренно произнес Костас, оглядывая ее с головы до ног с неприкрытым мужским и военным интересом. – Твои манеры кричат о благородной крови, а лицо... Такое лицо не прячут в бедных кварталах. Кто твой отец?

Алейна стиснула зубы. Сказать правду означало подписать себе пожизненный статус ценнейшей заложницы в этой войне. Отец отдаст половину казны, если узнает, что его любимая дочь в руках Демаса. Но скрыть правду от человека с таким взглядом казалось невозможным – он читал ложь по биению жилки на ее тонкой шее.

– Назови имя, – в голосе Костаса зазвенела сталь, не терпящая возражений. Вся его расслабленная насмешливость испарилась, уступив место привычной, леденящей душу властности верховного командующего. – И от твоего ответа зависит, останешься ли ты в этом шатре до утра или отправишься в карцер к дознавателям.

Алейна сглотнула, чувствуя, как дерзкое пламя внутри нее сталкивается с непреодолимой силой чужой воли. Она не опустила взгляда, глядя прямо в бездну его синих глаз.

– Алейна, – тихо, но четко произнесла она, расправляя плечи. – Алейна Шах кызы. Дочь верховного хана.

В шатре воцарилась мертвая тишина.

Костас не отвел руки от ее подбородка. Его зрачки едва заметно расширились, а на суровом, обветренном лице впервые за вечер промелькнуло нечто похожее на хищное изумление. Медленно, с едва уловимой затаенной угрозой, его губы растянулись в торжествующей, темной улыбке.

– Дочь хана, – повторил он почти шепотом, пробуя эти слова на вкус, словно редкое заморское вино. – Жемчужина Востока в моем лагере. Сама пришла ко мне в руки.

Он убрал руку с ее лица, но не отступил ни на дюйм, перекрывая собой единственный путь к спасению.

– Что ж, принцесса Алейна, – Костас медленно расстегнул верхнюю пуговицу своей рубахи, не спуская с нее гипнотизирующего взгляда. – Кажется, правила этой войны только что изменились. И твой прекрасный побег только что превратился в очень длинный плен.