Восточня принцесса.Не отпущу.

Вечернее солнце медленно скатывалось за зубчатые верхушки вековых сосен, окрашивая извилистую дорогу в густые тона охры и запекшейся крови. Автомобиль с затемненными стеклами, мягко покачиваясь на неровностях тракта, рассекал сумерки, унося Алейну все дальше от родных золотых дворцов и безопасных восточных садов.

Алейна Шах кызы задумчиво смотрела в окно, подперев изящный подбородок тонкой ладонью с аккуратными полупрозрачными ноготками. Ее внешность была тем редким даром, о котором поэты Баку и Тебриза слагали бессмертные газели. Лицо с чертами настолько мягкими и чистыми, будто его вылепил из слоновой кости влюбленный скульптор; чуть припухлые, чувственные губы цвета спелого инжира, едва заметно вздернутый носик и темные, почти черные карие глаза, обрамленные густыми ресницами, отбрасывавшими густую тень на бледную кожу. Густые волнистые волосы цвета горького шоколада водопадом спускались на плечи, теряясь в складках тяжелого платья. В свои двадцать лет она считалась непревзойденным символом красоты восточной империи, недосягаемой мечтой сотен знатных юношей, просивших ее руки. Но Алейна лишь лукаво улыбалась из-под шелковых платков, кокетничала с ними на придворных приемах с неизменной вежливой грацией и больше никогда не соглашалась на повторные свидания. В ее хрупкой груди билось не только доброе сердце, но и своенравный, пламенный дух.

Внезапный резкий скрежет железа и глухой хлопок заставили ее вздрогнуть.

Машину яростно повело вправо. Водитель судорожно вывернул руль, пытаясь удержать тяжелый седан на узкой полосе дороги, но заблокированные колеса с визгом пропороли гравий. Раздался громкий треск разорванной шины, днище с глухим ударом село на грунт, и автомобиль замер в клубах дорожной пыли, упершись радиатором в нависший над обочиной колючий кустарник.

– Что случилось? – звонким, но напряженным голосом спросила Алейна, ухватившись за кожаный поручень на дверце.

– Не двигайтесь, госпожа, – отозвался сидевший впереди начальник охраны, чье лицо моментально побелело от напряжения. – Нас подрезали. На дороге была растяжка с шипами. Мы проверим периметр.

Все трое телохранителей – преданные псы ее отца, прошедшие десятки стычек, – синхронно щелкнули затворами табельного оружия. Двери щелкнули замками, впуская в душный салон морозный лесной воздух. Мужчины выскользнули наружу, прикрывая друг друга и беря машину в кольцо.

Алейна с замиранием сердца следила за их силуэтами сквозь тонированное стекло.

И тут тишину разорвал свист. Не выстрелы, не грохот огнестрела – а глухой, жуткий, разрезающий воздух звук натянутой тетивы.

Прежде чем хоть один из бойцов успел вскинуть ствол, три черные оперенные стрелы практически одновременно пронзили вечерний сумрак. С чудовищной, нечеловеческой точностью они вонзились прямо в грудь каждому из телохранителей – ровно туда, где билось сердце. Бронежилеты пробило со страшным костяным хрустом. Мужчины даже не вскрикнули. Они рухнули на сырую землю словно марионетки, у которых в одно мгновение обрезали удерживающие нити.

Алейна задохнулась. Ее ладонь судорожно взметнулась ко рту, заглушая крик ужаса, готовый вырваться из груди. В глазах застыли слезы потрясения.

Наступила мертвая, звенящая тишина.

Ни шагов, ни криков торжества, ни требований о выкупе. Никто не вышел из чащи, чтобы забрать ценности или вытащить ее из салона. Создавалось леденящее душу впечатление, что невидимые стрелки пришли лишь за жизнями защитников, с хирургической точностью отрезав принцессу от внешнего мира и бросив одну посреди дикой глуши.

Прошло пять бесконечных, мучительных минут. Пальцы девушки закоченели от холода и страха. Оставаться в ловушке из мертвого металла было самоубийством.

Сглотнув горький комок в горле, Алейна дрожащей рукой нащупала ручку двери и осторожно приоткрыла ее. Петли слабо скрипнули.

Воздух снаружи был пропитан влажным запахом мха, хвои и свежей меди. Девушка медленно ступила на землю, стараясь не смотреть на безжизненные тела у своих ног. Ее затрясло от озноба. Вечер стремительно перетекал в ночь, и над кронами деревьев уже сгущалась темная синева. Ледяной ветер завихрился вокруг ее стройного стана, яростно хлеща полами длинного платья из темно-бордового тяжелого бархата. Ткань, плотная и богато расшитая золотой гладью, казалась неподъемной ношей в этом диком, равнодушном лесу.

Куда бежать? Где искать спасение?

Границы были зыбкими, а вражда между Азербайджанской империей и союзом Армении и Греции длилась столетиями, порождая реки взаимной ненависти. Оказаться на спорных территориях одной, без охраны и оружия, означало верную гибель.

Подхватив обеими руками тяжелые бордовые подолы, Алейна прижала их к бедрам и, оглядываясь через плечо от каждого шороха веток, поспешила вперед по едва заметной тропинке. Через полчаса блуждания ее туфли промокли насквозь, дыхание сбилось, а лесные колючки безжалостно расцарапали нежные ладони.

Внезапно между деревьями блеснул свет. Затем до чуткого слуха донесся гул: глухие металлические удары, запах дыма от костров, резкий серный дух пороха и оружейной смазки.

Она вышла на край невысокого холма и обомлела.

Внизу, в лощине, раскинулся огромный полевой лагерь. Ровные ряды брезентовых палаток, часовые с автоматическими винтовками на вышках, штабные грузовики и развевающиеся на шестах знамена. Увидев лазурно-белые полосы и кресты эллинских штандартов, Алейна едва не упала на колени. Греческая армия. Союзники заклятых врагов ее народа. Чужой, беспощадный мир, в котором ее родное имя было синонимом слова «мишень».

Но отступать было некуда: за спиной остался темный лес, где притаились невидимые убийцы.

Осторожно, прячась в тенях, она спустилась к окраине лагеря, надеясь лишь найти хоть какое-то укрытие или способ связаться со своими. За полуразрушенной серой каменной колонной – видимо, остатком какого-то древнего акведука – она замерла, вжавшись спиной в ледяной камень.

Совсем рядом раздались тяжелые, чеканные шаги.

– Дозорные доложили о следах в северо-восточном квадрате, – произнес низкий, скрипучий голос пожилого офицера на безупречном греческом языке. – Возможно, диверсанты восточников.

– Если это так, Демас сотрет их в порошок, – ответил второй мужчина, поправляя мундир. – Он сегодня не в духе после переговоров со штабом.

Алейна затаила дыхание. Сердце колотилось в горле так оглушительно, что ей казалось, мужчины вот-вот услышат эту неистовую дробь. Когда силуэты в мундирах преклонного возраста прошли мимо и растворились в полумраке между факелами, она выскользнула из своего убежища.

Новые голоса послышались справа. В панике, не разбирая дороги, она бросилась к ближайшей крупной палатке, стоявшей чуть в стороне от общего строя, в тени вековых сосен. Девушка приподняла край жесткого брезента и нырнула внутрь.

Темнота встретила ее сухим теплом и тишиной.

Алейна прислонилась лбом к деревянной опорной балке, судорожно глотая воздух. Здесь пахло терпким табаком, кожей, полированной оружейной сталью и чем-то неуловимо опасным – мускусным запахом хищника, устроившего здесь свое логово.

Когда зрение немного привыкло к сумеркам, скудно рассеиваемым горящей снаружи масляной лампой, девушка огляделась. Это не было жилищем простых пехотинцев. Вдоль полотняных стен тянулись аккуратные стеллажи: тяжелые армейские ножи в чехлах, ряды патронных ящиков, начищенное до блеска оружие, топографические карты, прижатые к столу гильзами крупного калибра. В дальнем углу темнела простая, по-спартански застеленная армейская койка.

Понимание обожгло разум ледяной волной. Она забралась не просто в палатку солдата. Это было пристанище старшего командира. Человека, который убивал людей ее крови с профессиональным хладнокровием.

«Нужно уходить. Немедленно. Сейчас же», – пульсировала в висках отчаянная мысль.

Алейна сделала осторожный шаг назад, не отрывая взгляда от входа, затем еще один, подбирая подол длинного платья, чтобы шелест шелка не выдал ее присутствия.

Но ее третий шаг оборвался.

Спина девушки мягко, но неотвратимо натолкнулась на что-то несокрушимо твердое, широкое и обжигающе горячее.

Алейна замерла, оцепенела, будто птица, заметившая над собой тень сокола.

Прямо над ее макушкой раздалось глубокое, размеренное дыхание. Горячий воздух опалил нежную кожу ее обнаженной шеи за правым ухом. Мужчина за ее спиной стоял неподвижно, как гранитная скала, возвышаясь над ее хрупкой фигуркой на добрые две головы. От него исходила такая подавляющая, тяжелая аура неприкрытой силы и власти, что воздух вокруг них словно сгустился.

– И кто же это заблудился в моих покоях? – раздался низкий, бархатный, но смертельно опасный голос, звучащий на идеальном международном языке дипломатии.

Алейна медленно, против своей воли, повернулась, чувствуя, как слабеют колени.

Перед ней стоял мужчина, чей облик мгновенно объяснил все сплетни и легенды, ходившие по ту сторону фронта.

Костас Демас. Двадцатисемилетний главнокомандующий греческим авангардом. Военный гений, перед которым трепетали даже союзные генералы, чье имя король произносил с глубочайшим уважением, а враги – с суеверным ужасом. Человек, прозванный за свою свирепость и абсолютное бесстрашие Диким.

Он был невероятно, вызывающе хорош собой той суровой, хищной красотой, от которой захватывает дух. Высокий, атлетически сложенный, с мощными широкими плечами и грудью, обтянутой темной форменной рубашкой с закатанными до локтей рукавами. Острые, словно высеченные из кремня скулы, волевой подбородок с короткой золотистой щетиной и короткие светлые волосы, взъерошенные пальцами. Но самым пугающим были его глаза – темно-синие, глубокие и холодные, как штормовые воды Эгейского моря.

Костас не шелохнулся. Его цепкий, тяжелый взгляд скользнул по миниатюрной фигуре незваной гостьи. Он мгновенно оценил каждую деталь: дорогую, недоступную простым смертным ткань тяжелого бордового платья, искусно расшитого золотом восточных мастеров; россыпь шоколадных локонов, обрамлявших ангельское, бледное лицо; пухлые губы, дрожащие от сдерживаемого страха, и темные глаза олененка, в глубине которых, однако, теплилась отчаянная искра гордости.

Перед ним стояла не наемная шпионка и не деревенская девчонка. Это была породистая, царственная добыча.

– Ты немая? – бросил он жестко, сделав едва заметный шаг вперед и еще больше сокращая расстояние между ними.

Алейна инстинктивно вскинула подбородок, изо всех сил стараясь подавить предательскую дрожь в теле. Даже безоружная, загнанная в угол, она оставалась дочерью своего отца.

– Я требую неприкосновенности, – произнесла она. Ее голос прозвучал мягко, но в нем отчетливо звенела сталь. – Мой статус...

Костас издал короткий, глухой смешок, лишенный всякого веселья. Звук этот заставил волоски на руках девушки встать дыбом.

– Твой статус здесь не имеет значения, принцесса, – медленно произнес он, обводя ее оценивающим взглядом с головы до пят. – Ты находишься в расположении греческого корпуса. На вражеской земле. В моей палатке.

– На мою охрану напали, – перебила она с дерзким вызовом, глядя прямо в его бездонные синие глаза. – Они мертвы. Меня заманили сюда намеренно!

Костас слегка прищурился. Его холодное лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине зрачков вспыхнул острый аналитический огонек. Он сделал еще шаг, оказавшись в непозволительной близости. Алейна почувствовала, как тепло его тела окутывает ее, лишая возможности сделать нормальный вдох.

– Три стрелы в сердце? – внезапно спросил он, и в его голосе прорезались рычащие ноты.

Она ошеломленно моргнула, отшатнувшись назад, но тут же уперлась спиной в край оружейного стола.

– Откуда... откуда вы знаете?

– Потому что это почерк не моих людей, – тихо, с пугающей ясностью ответил Костас.

Он поднял руку. Алейна испуганно зажмурилась, ожидая удара или захвата, но шершавые, загрубевшие от оружия пальцы мужчины лишь слегка коснулись ее фарфорового подбородка, заставляя поднять голову выше. Прикосновение обожгло кожу. Костас внимательно, почти жадно вглядывался в ее черты, словно читал древний манускрипт.

– Черные стрелы. Наемники горного клана, – продолжил он, и его большой палец едва заметно мазнул по ее нижней губе. – Они не убили тебя, потому что хотели пригнать прямо ко мне. Чтобы развязать полномасштабную бойню между нашими империями раньше срока.

Алейна с трудом нашла в себе силы сбросить оцепенение и резко отдернула голову от его пальцев.

– Не прикасайтесь ко мне! Если вы знаете правду, вы должны отпустить меня или дать связь с моим отцом.

На губах воина появилась хищная, леденящая полуулыбка. Он опустил руку, скрестив мощные предплечья на груди, и окинул ее взглядом полновластного хозяина положения.

– Ты плохо понимаешь свое положение, девочка, – произнес Дикий, и тембр его голоса понизился до глухого рокота. – Мои люди убьют тебя на месте, если увидят за пределами этого шатра. Для них ты враг. Твой отец сжигал наши заставы, а я вырезал его полки.

– Вы варвары! – вскинулась она, забыв об осторожности, и ее щеки вспыхнули ярким, гневным румянцем. – Только трусы держат в страхе женщин!

Костас резко наклонился к ней. Расстояние между их лицами сократилось до считанных сантиметров. Алейна замерла, плененная запахом бури, стали и его обжигающим дыханием.

– Я могу быть варваром, Шах кызы, – прошептал он ей прямо в губы, и его взгляд потемнел от нескрываемой, дикой силы. – Но сегодня ночью этот варвар – единственное, что стоит между тобой и могилой.

Она хотела возразить, найти слова колкие и ядовитые, чтобы защитить свою гордость, но слова застряли в горле. В его глазах не было жалости, но не было и слепой ненависти – лишь непоколебимая, властная решимость хищника, который неожиданно нашел нечто драгоценное посреди пепла войны.

– Ты останешься здесь, – скомандовал Костас, выпрямляясь во весь свой гигантский рост и разворачиваясь к выходу из палатки. – Сделай хоть шаг наружу – и пеняй на себя.

– Как долго вы намерены держать меня в плену? – крикнула она ему в спину, сжимая кулаки до побелевших костяшек.

Костас на мгновение задержался у полога шатра. Он повернул голову, сверкнув хищным синим взглядом из-под светлой челки.

– Ровно столько, сколько потребуется, чтобы решить, чего ты стоишь, принцесса, – бросил он через плечо. – И поверь мне... скучать нам не придется.

Тяжелая ткань палатки за ним опустилась, отрезая его от нее, но в воздухе все еще звенело эхо его низкого голоса. Алейна обессиленно опустилась на край деревянного стола, прижимая холодные ладони к горящим щекам. Ее сердце колотилось с яростной силой, и в этом безумном ритме уже невозможно было разобрать, чего было больше: смертельного страха или странного, пугающего пламени, которое зажег в ее душе этот безжалостный чужак.