Альберто и Эвелина в поисках сокровищь охотятся на монстров и лутают денги и понимают что любят друг друга, но при этом ненавидят но по дружески

Трюм пиратского галеона «Кровавый Альбатрос» пах сыростью, тухлой солониной и вековым страхом. Где-то внизу, под ветхими досками фальшборта, глухо перекатывался балласт. Эвелина, едва заслышав этот мерный, тупой стук булыжников друг о друга, поморщилась с таким невыразимым омерзением, словно наткнулась на клубок ядовитых червей.

Она ненавидела камни. Презирала их всей душой. В её глазах эти серые, бессмысленные обломки породы были воплощением всего низменного, косного и уродливого во вселенной. «Бесполезная минеральная мерзость, – с содроганием думала она, сжимая кулаки. – Ни блеска, ни пользы, лишь тупая тяжесть, тянущая корабли на дно».

Крышка высокой дубовой бочки из-под маринованной сельди шевельнулась.

Эвелина грациозно, будто сходила с подиума в залах столичного дома мод, выбралась наружу. Даже в просоленном трюме, в пыли и полумраке, её красота оставалась сокрушительной. Высокая, с точёной талией, густыми золотисто-каштановыми локонами и лицом столь безупречным, что художники бросали бы кисти в отчаянии. Недавнее рабство на рудниках не сломило её стати; сбежав на разбойничий корабль, она вынашивала дерзкий план добраться до тайных карт и древних россыпей сокровищ. Но сейчас главным было выбраться на палубу незамеченной.

Оправив рваное, но всё ещё элегантно сидевшее платье, Эвелина на цыпочках скользнула между рядов мешков к трапу.

– Эй. Ты. Пс-с-с... женщина, – раздался из темноты сиплый, надтреснутый, но странно завораживающий голос.

Эвелина замерла и медленно повернула голову.

В дальнем углу трюма, за толстыми железными прутьями подвесной клетки, сидел пленник. Луч скудного света, пробивавшийся сквозь щели палубы, выхватывал его необыкновенную, пугающую фигуру. Это был мулат-альбинос: его кожа отливала мертвенно-бледным жемчугом, сквозь который проступали черты южных кровей, а скулы были настолько острыми и выступающими, что, казалось, могли разрезать воздух. Глубоко посаженные, хищные «глаза охотника» – холодные, узкие, прищуренные – сверлили Эвелину с нескрываемой свирепостью. В его криминальных кругах мужчин с таким хищным фенотипом уважительно и со страхом звали «саб-адам». Его лоб венчала благородная, гладкая залысина, которую он то и дело нервно ощупывал длинными пальцами.

При этом в коленях грозного альбиноса лежал крошечный резной деревянный медвежонок с отломанным ухом. Альберто бережно поглаживал игрушку мизинцем, хотя лицо его в этот миг выражало чистейшую, ядовитую злобу ко всему живому.

– Чего уставилась? – прошипел он, скривив губы в жестокой усмешке, но тут же испуганно прижал ладонь ко лбу. – Постой... Там ничего нет? Скажи, что там гладко! Если там пробился хоть один волос, хоть тончайший пушок на моей залысине, я выгрызу его зубами! Скажи, что я лыс!

– Ты абсолютно лыс впереди, успокойся, – холодно бросила Эвелина, брезгливо оглядывая кандалы. – И не шуми. Я ухожу.

– Стой, дрянь! – Альберто оскалился, в его хищных глазах вспыхнуло бешенство. – Открой замок! Выпусти меня! Здесь полно крыс, а эти ублюдки-пираты грозились выбросить моего медведя за борт! Открой, или я найду способ сгноить тебя заживо!

– Ещё чего, – фыркнула Эвелина, вскинув точёный подбородок. – Я спасаю собственную шкуру. Мне некогда возиться с сумасшедшими саб-адамами, которые играют в куклы посреди разбойничьего логова. Грейся в клетке дальше.

Она развернулась и сделала шаг к трапу.

– Ах так?! – взревел Альберто.

Его злобная натура не терпела отказов. Мгновенно забыв о нежности к деревянной игрушке, он спрятал мишку за пазуху лохмотьев, вцепился белыми пальцами в прутья и запрокинул голову. Из его глотки вырвался чудовищный, оглушительный вой, переходящий в истерический женский визг и звериный клёкот.

– ПОЛУНДРА-А-А! ТРЕВОГА! КРЫСЫ! БУНТ В ТРЮМЕ! ЗДЕСЬ БЕГЛАЯ ШАЛАВА! А-А-А-А!

– Заткнись, идиот! – в ужасе прошипела Эвелина, бросаясь назад. – Заткнись!

Но было поздно. Сверху загрохотали тяжелые сапоги. Люк распахнулся, ослепив полутьму факельным чадом, и в трюм кубарем скатились трое дюжих головорезов с саблями наголо.

– Что за чертовщина?! – рявкнул одноглазый пират с всклокоченной бородой. – Откуда здесь баба?!

Эвелина попыталась увернуться, изящно взмахнув подолом, словно на подиуме, и даже съездила одному из матросов каблуком по колену, но численное преимущество было на стороне разбойников. Через минуту ей грубо заломили руки за спину.

– Ишь, какая гладкая кобылка, – заржал бородач, отпирая ржавым ключом клетку Альберто. – Посиди-ка пока тут со своим дружком, пока капитан не решит, в какой порт тебя продать подороже!

Эвелину грубо втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась, замок с металлическим лязгом встал на место. Пираты, гогоча, зашагали обратно наверх, предвкушая делёж новой добычи.

В клетке повисла мёртвая тишина.

Эвелина медленно поднялась с грязного пола, отряхивая колени. Её глаза пылали праведным гневом. Она повернулась к альбиносу, готовая вцепиться ногтями в его безупречно очерченное лицо.

– Ты... мерзкое, плешивое чудовище! – прошипела она, задыхаясь от ярости. – Из-за твоей глотки нас обоих теперь вздёрнут на рее! Я ненавижу тебя! Ты хуже, чем придорожный щебень! Хуже булыжников на дне канавы!

Альберто сжался в углу, оскалив мелкие белые зубы:

– Сама виновата, высокомерная тварь! Надо было открывать, когда просил по-хорошему! Я – воплощение зла, поняла?! Я вырву твой позвоночник и сделаю из него погремушку!

Они тяжело дышали, сверля друг друга взглядами, разделенные едва ли полуметром пространства.

И в этот момент случилось нечто необъяснимое.

Эвелина вгляделась в его узкие, гипнотические «глаза охотника». В этих льдистых радужках, несмотря на звериную злобу, сквозила беззащитная, трогательная хрупкость отвергнутого ребёнка. А эти скулы... Боги, какие это были скулы! Правильные, манящие, порочные. Эвелина, привыкшая к пошлой смазливости столичных щеголей, вдруг почувствовала, как её сердце пропустило мощный, болезненный удар. В груди сладко заныло. Она возненавидела его за предательство до зубовного скрежета, но одновременно с этим влюбилась так внезапно и яростно, что у неё перехватило дыхание.

Альберто замер. Его хищный прищур дрогнул. Он смотрел на её идеальные губы, на царственную шею, на пылающие яростью глаза. Он ненавидел её за то, что она посмела отказать ему, великому и ужасному Альберто, но эта ненависть мгновенно переплавилась в обжигающее, непреодолимое обожание. Внутри его злобного сердца затрепетал робкий, нежный лепесток. Он неосознанно прижал деревянного медвежонка к груди.

– Чего ты так смотришь? – хрипло спросил он, отводя взгляд, и пальцы его снова метнулись к залысине, проверяя гладкость кожи. – Не смей смотреть на меня своими прекрасными... то есть отвратительными глазами!

– Замолчи, – тихо выдохнула Эвелина, чувствуя, как щёки заливает румянец. – Просто заткнись, пока я не поцеловала тебя или не придушила.

– Попробуй только, – огрызнулся он с нежностью, от которой у него самого перекосило скулы. – Я злой. Я очень плохой. Ты пожалеешь.

В этот момент на лестнице снова послышались шаги. Спускался караульный, насвистывая дурацкую кабацкую песню. Он подошел к клетке, лениво оперся о переборку и достал из кармана увесистый холщовый мешочек. Развязав тесёмки, он высыпал на ладонь пригоршню монет и принялся их пересчитывать, позвякивая металлом.

Свет масляного фонаря упал на монеты. Они отливали тусклым, темно-красным металлом.

Бронза.

Альберто остекленел. Зрачки его сузились до булавочных головок. Тело свела мелкая, позорная дрожь.

– Б-бронза... – просипел он в немом ужасе, вжимаясь спиной в деревянную перегородку клетки. – Бронзовые деньги... Уберите! Уберите их! Они прокляты! Они пахнут могилой и медным купоросом! Уберите эту бронзу!

– Заткнись, урод, – лениво сплюнул пират, не поднимая головы от подсчётов. – Сейчас по морде сапогом получишь.

Альберто заскулил, закрывая лицо руками и пряча своего медведя под мышку. Он был совершенно парализован паникой.

Эвелина стиснула зубы. Вид страдающего альбиноса заставил её сердце сжаться. «Никто не смеет пугать моего злобного психопата!» – пронеслось в её голове.

В её сознании словно щелкнул невидимый тумблер. Годы рабства научили её многому, но дремавшее доселе мастерство карманника и взломщика проснулось мгновенно, подстёгнутое адреналином и любовным дурманом. Тонкие, длинные пальцы модели скользнули в прическу, извлекая костяную шпильку с медным наконечником.

Двигаясь бесшумно, как дикая кошка, Эвелина подобралась к замку с внутренней стороны. Пальцы действовали сами по себе. Шпилька вошла в замочную скважину, раздался едва слышный скрежет поворачивающихся сувальд.

«Раз... два... толчок...»

Щёлк!

Замок подался.

Эвелина мягко толкнула дверь. Караульный услышал скрип и вскинул голову:

– Что за?..

Он не успел договорить.

Увидев, что бронзовые монеты полетели на пол, звеня прямо возле прутьев, Альберто преобразился. Панический страх в долю секунды вытеснила концентрированная, первобытная злоба. Саб-адам вылетел из клетки как сжатая пружина.

– Сдохни! – взвизгнул он.

Альберто сбил детину с ног, навалился сверху и с невероятной яростью, на которую способен только озлобленный изгой, принялся колотить пирата головой о настил. Второй караульный, дремавший у бочек, вскочил с палашом, но Альберто, взметнувшись на ноги, увернулся от взмаха клинка, вывернул руку противника с хрустом ломающихся костей и всадил свой заостренный локоть прямо ему под дых. Его острые скулы хищно блестели в полутьме, движения были смертоносными и быстрыми.

Через две минуты оба охранника лежали в глубоком нокауте.

Тяжело дыша, с перекошенным от ярости лицом, Альберто брезгливо отшвырнул упавшие бронзовые монеты сапогом подальше во мрак трюма.

– Гнусные кругляши... – прорычал он.

Затем он сгреб бесчувственные тела за шиворот, затащил обоих амбалов в клетку, захлопнул решетку и с размаху вогнал замок на место, провернув шпильку, брошенную Эвелиной.

– Посидите тут, твари! – злобно сплюнул он на пол, поправил за пазухой своего деревянного мишку и провел ладонью по залысине. Фух. Гладко, как полированная кость.

Оглядевшись, он понял, что Эвелины рядом нет.

– Эй! Красотка?! – крикнул он, чувствуя, как к горлу подкатывает паническая тоска. – Ты где, змея подколодная?! Не смей бросать меня!

Тем временем наверху творилась история.

Пока Альберто расправлялся с караульными, Эвелина, ведомая холодной решимостью, взбежала по трапу на ют. Ночь была ветреной, над морем клубились тучи. Вахтенные на палубе расслабились: капитан и старпомы резались в кости в кают-компании, а у штурвала стоял всего один полупьяный рулевой.

Эвелина не стала церемониться. Схватив тяжелый деревянный нагель из гнезда у мачты, она подкралась к рулевому сзади и точным, выверенным ударом отправила его в царство снов. Моряк рухнул как подкошенный.

Эвелина метнулась к дверям кают-компании, захлопнула массивную дубовую дверь на внешний кованый засов и подперла её сломанным веслом. Изнутри тут же послышались пьяные крики, ругань и удары в дерево, но дуб держал крепко. Оставшиеся пара матросов на баке, заметив неладное, бросились было к ней, но Эвелина хладнокровно выхватила из-за пояса рулевого заряженный пистоль и взвела курок.

– Назад, отребье! – её голос прозвучал властно и чисто, разносясь над волнами. – Или я пробью пороховой погреб, и мы все отправимся кормить рыб! А ну, бросить оружие и спуститься на бак! Живо!

Её ледяной, царственный взгляд и взведенный пистоль подействовали безотказно. Ошарашенные матросы побросали тесаки и попятились.

Эвелина встала за штурвал. Ветер натянул паруса, соленые брызги ударили ей в лицо, разметав роскошные волосы. Корабль накренился, послушный её сильным рукам, и развернулся по ветру, уходя прочь от пиратских берегов в открытый океан, навстречу свободе и тайным золотым россыпям.

Дверь трюмного люка с грохотом распахнулась.

На палубу вышел Альберто. В лунном свете его алебастровая кожа казалась призрачной, хищные глаза сканировали пространство в поисках врагов, а в руках он крепко сжимал своего деревянного медведя. Сбитые костяшки пальцев кровоточили, но на лице застыла гордая, злобная усмешка триумфатора.

Он подошел к штурвалу, ступая бесшумно, и остановился в паре шагов от Эвелины.

Они молча смотрели друг на друга. Вокруг шумело море, хлопали паруса, за запертыми дверями бесновались беспомощные пираты.

Эвелина окинула взглядом его фигуру: идеальные хищные скулы, сильные руки, гладкую, благородную залысину, бледную кожу и эту нелепую, трогательную игрушку в окровавленных пальцах. В её груди полыхнуло непреодолимым жаром. Вся её былая жизнь показалась блеклой фальшивкой рядом с этим опасным, злым, но бесконечно притягательным созданием.

Она перехватила штурвал одной рукой, а другой грациозно убрала со лба прядь волос.

– Ты неплохо машешь кулаками для любителя деревянных кукол, – с лукавой усмешкой произнесла она.

– Я убить могу за эту куклу, – огрызнулся Альберто, но в его «глазах охотника» вспыхнул такой пожар страсти, что он даже забыл потрогать лоб. – А ты... ты угнала целый чертов корабль. Ты невыносимая, высокомерная женщина. Я тебя ненавижу.

– Я тоже тебя ненавижу, Альберто, – мягко сказала Эвелина, делая шаг к нему навстречу. Её потрясающие глаза сияли в лунном свете. – Ты невыносимый психопат с манией облысения и фобией мелочи. Но мы оба ищем сокровища. И мы оба стоим друг друга.

Альберто нахмурился, его скулы напряглись:

– К чему ты клонишь?

Эвелина улыбнулась своей самой ослепительной улыбкой супермодели, от которой падали к ногам короли, и твердо произнесла:

– Давай встречаться.

Альберто замер. На секунду показалось, что он снова начнет истошно орать или впадет в ярость. Он медленно опустил взгляд на своего медвежонка, потом снова посмотрел на Эвелину – прямо в её любящие и одновременно дерзкие глаза.

Злобная маска на его лице дрогнула. Губы тронула едва заметная, невероятно нежная, робкая улыбка.

– Ладно, – буркнул он, отводя глаза и пряча горящий румянец на бледных щеках. – Но свидания выбираю я. И чтобы никаких бронзовых монет. И никаких проклятых камней.

– Договорились, мой саб-адам, – рассмеялась Эвелина, поворачивая штурвал навстречу рассвету.