Ромео или же... Джокер?

В доме стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь шорохом раздаваемых карт и приглушённым гулом старого холодильника на кухне. Фёдор ещё утром ушёл то ли на учёбу, то ли на работу, наказав клонам вести себя тихо и не разносить квартиру на щепки. Создатель выглядел настолько измотанным бесконечными спорами, хаосом и вечными перепалками своих созданий, что под его глазами залегли тяжёлые синяки, а плечи безнадёжно опустились. Стоило входной двери щёлкнуть замком, как в коридоре повисло напряжённое ожидание.

– Ну что, киснете, неудачники? – первым подал голос Вару, ловко перебирая пальцами колоду с яркими глянцевыми рубашками. Его спиральные зелёные очки хищно блеснули в полумраке гостиной. – Предлагаю партейку. Не на интерес, конечно. На желание. Кто проиграет – тот раб на вечер. Или исполняет то, что скажет победитель.

– Это нерационально, – холодно отозвался Куромаку, поправляя на переносице тонкие очки и аккуратно одёргивая серый галстук. – Азартные игры в семидесяти восьми процентах случаев приводят к конфликтам внутри коллектива, а эмоциональная нестабильность некоторых присутствующих лишь усугубит обстановку.

– Ой, Курилка, завали занудство! – фыркнул зеленоволосый шутник, бросая карту на ковёр прямо перед носом второго клона. – Ты просто боишься сдуть мне в пух и прах!

– Я не боюсь, – сдержанно парировал Куромаку, но в его глазах блеснул сухой аналитический огонёк. – Моя тактическая подготовка превышает твои хаотичные попытки жульничать на девяносто процентов. Я участвую, исключительно чтобы пресечь твой выигрыш.

– Карты? – подал голос Габриэль, наклонив голову набок так сильно, что его коричневые волосы коснулись плеча. – А играть – это бросать картинки? А если картинки обидятся? А почему они называются рубашками, если на них нет рукавов?

– Игра – это лишь тень бытия, где каждый шаг предопределён случаем, но осознан мудрецом, – невозмутимо изрёк Данте, прихлёбывая горячий чай из широкой кружки и удобнее устраиваясь в своём просторном красном худи. – Пусть поток несёт нас. Я в деле.

– Только без фокусов, Вару, – глухо рыкнул Пик. Восьмой клон сидел на подлокотнике дивана, скрестив руки на груди. Тёмно-фиолетовый свитер плотно облегал его широкие плечи, а острый взгляд исподлобья буквально прожигал пикового валета. – Если опять подсунешь краплёную колоду или придумаешь какую-нибудь мерзость, я лично вышвырну тебя с балкона. Твои дурацкие шутки уже поперёк горла стоят.

– Да ладно тебе, Пикуша, не кипятись! – осклабился Вару, сверкая клыкастой улыбкой. – Зонт, а ты чего жмёшься в углу, как мокрая курица? Боишься?

Зонтик, сидевший на полу и зябко кутавшийся в объёмный голубой шарф, вздрогнул. Его тонкие пальцы нервно сжали край вязаного свитера.

– Я... я не уверен, что это хорошая идея, – тихо пробормотал шестой клон, пряча подбородок в мягкую ткань. – Вдруг желание будет... страшным?

– Не бойся, Зонтик! – звонко вмешался Феликс. Четвёртый клон буквально лучился энергией, его ярко-жёлтые волосы растрепались, а улыбающийся смайлик на белой футболке, казалось, сиял назло всем мрачным предчувствиям. – Если Вару загадает что-то плохое, мы просто не позволим ему это сделать! Главное – играть дружно, с позитивом и открытым сердцем! Ведь добро всегда побеждает, правда?

– А где Ромео? – вдруг спросил Габриэль, оглядывая пустующее кресло. – Он ушёл? А куда можно уйти, если везде есть куда прийти?

– Этот пижон пошёл кадрить очередных цыпочек в парке, – махнул рукой Вару, сдавая карты с подозрительной скоростью. – Набрызгался своим приторным парфюмом так, что в прихожей мухи дохнут, и испарился. Короче, его нет, играем без него.

Феликс при упоминании седьмого клона едва заметно дрогнул. Его щёки тронул лёгкий, почти незаметный румянец, который он тут же попытался скрыть за широкой, чересчур восторженной улыбкой. Ромео... Образ романтичного, элегантного червонного короля в его безупречном костюме всегда заставлял сердце Феликса сжиматься в странной, сладкой и одновременно болезненной тоске. Феликс изо всех сил прятал эти чувства глубоко внутри. «Мы же просто братья по масти, – твердил он себе каждый день. – Ромео нравятся прекрасные дамы, о которых он слагает поэмы, а я... я просто должен нести добро».

Игра началась шумно. Габриэль постоянно путал масти и задавал тысячи вопросов, вводя Куромаку в тихое бешенство. Данте с философским спокойствием сбрасывал козыри, сопровождая каждый ход цитатами древних мудрецов. Зонтик вздрагивал от каждого хлопка карт об пол, Пик угрюмо молчал, следя за пальцами своего валета, а Феликс отчаянно пытался создать дружелюбную атмосферу.

Но фортуна в этот день была на редкость благосклонна к самому мерзкому игроку.

– Ха-ха! Получите, лузеры! – взвизгнул Вару, с победным стуком швыряя на ковёр финальную комбинацию. – Чистая победа! Ну что, умники, кто тут папочка?

– Это статистическая аномалия, – помрачнел Куромаку, сжимая кулаки. – Ты сбросил пиковую даму тремя ходами ранее, вероятность повторного появления карты той же масти равнялась нулю.

– Доказательства есть? Нету! Значит, заткнись и слушай волю победителя! – Вару вскочил на ноги, заложив руки за спину и важно расхаживая по кругу. Его зелёная шевелюра подпрыгивала в такт шагам. – Итак, моё желание... Все без исключения должны кого-то игнорировать. Весь остаток дня!

В комнате повисла тишина. Зонтик несмело поднял руку, поправляя съехавший шарф:

– Н-но... кого мы будем игнорировать, если все здесь? Друг друга?

Вару замер. Он почесал затылок, на его лице отразился напряжённый мыслительный процесс, а затем губы растянулись в широкой, злорадной ухмылке.

– О, точно! Мы будем игнорировать Ромео!

Феликс моментально подскочил с места, сжав кулаки:

– Вару, а может, не стоит?! Ромео может обидеться на нас! Это же жестоко – делать вид, будто человека не существует! Мы раним его чувства, а доброта строится на внимании к ближнему!

– Ой, да ничё с ним не будет! – пренебрежительно отмахнулся зеленоволосый. – Подумаешь, поманерничает немного! Зато спесь с него собью. Главное – помните самое главное: игнорировать его и все его действия! Не отвечать, не смотреть, не реагировать, будто он пустое место. А если кто-то обратит на него внимание раньше срока... – Вару наклонился вперёд, и его очки блеснули ядовитым светом, – тот будет выполнять самое жестокое наказание, которое только придумает мой гениальный мозг. Зубную пасту в ботинки сочтёте за праздник!

– Твои методы примитивны, но правила игры формально обязывают нас подчиниться, – вздохнул Куромаку, явно желая поскорее закончить этот фарс. – Пари есть пари.

– Терпение – лучшее украшение путника, – пробормотал Данте, закрывая глаза.

Пик лишь хмыкнул, скривив тонкие губы:

– Мне вообще плевать. Меньше его сладких соплей слушать придётся.

Феликс с тревогой посмотрел на дверь. Сердце предательски ныло. Обидеть Ромео казалось ему настоящим преступлением, но страх перед очередным витком безумия Вару и непреложный закон карточного пари связали его по рукам и ногам. Скрепя сердце, червонный валет медленно кивнул.

---

Ромео вернулся домой ближе к вечеру. На улице моросил мелкий, прохладный дождь, и седьмой клон бережно стряхивал невидимые пылинки со своего безупречно выглаженного розового пиджака. Прогулка не задалась: девушки в парке спешили по домам, прячась под зонтами, и ни одна не оценила его изысканных комплиментов. Но Ромео не унывал. В глубине души он знал, что все эти попытки заигрывать с незнакомками были лишь неуклюжей маской, ширмой, за которой он прятал своё настоящее, глубокое и абсолютно безответное чувство.

Феликс.

Стоило Ромео подумать о светлом, солнечном мальчике, как в груди разливалось тепло. Феликс был воплощением чистоты, искренности и радости. Но разве мог Ромео признаться? Разве мог он разрушить их хрупкую идиллию, рискуя натолкнуться на непонимание или, что ещё страшнее, отвращение? Лучше уж казаться ветреным ловеласом, бабником, коллекционирующим женские улыбки, чем признаться в запретной слабости к собственному валету.

Повесив пиджак на плечики в прихожей и оставшись в элегантной жилетке и рубашке, Ромео с мягкой, привычной улыбкой прошёл в гостиную.

– Бонжур, господа! – мелодично протянул он, опираясь о дверной косяк.

В комнате было сумрачно, работал телевизор, отбрасывая на стены синеватые тени. Клоны сидели перед экраном, где крутили какой-то старый фильм. Никто даже не повернул головы.

Ромео моргнул, слегка опешив от такого приёма, но тут же расправил плечи:

– О, что смотрите? Какая-то романтическая драма? Надеюсь, с прекрасным финалом, полным страсти и поцелуев?

Молчание.

Пик не отрывал взгляда от экрана, сжимая в руке пульт. Данте методично перебирал чётки. Куромаку делал пометки в блокноте, словно в комнате ничего не происходило. Зонтик судорожно натянул шарф до самых глаз и уставился в пол, едва сдерживая нервную дрожь.

Ромео перевёл взгляд на Феликса. Червонный валет сидел неестественно прямо, его пальцы впились в ткань джинсов так сильно, что побелели костяшки. Губы Феликса были плотно сжаты, а взгляд направлен строго в телевизор, хотя по напряжённым плечам было видно, чего ему стоит это усилие.

– Феликс, милый, ты тоже сегодня не в духе? – с лёгким беспокойством спросил Ромео, сделав шаг ближе к дивану. – Случилось что-то дурное? Кто-то посмел тебя расстроить?

Феликс шумно сглотнул, но не пошевелился. Вару, сидевший на полу, тихо прыснул в кулак, наслаждаясь моментом.

Ромео нахмурился. Розовые брови сошлись на переносице.

«Странно... Они меня не слышат? Или фильм настолько захватывающий?» – подумал он. Чувство лёгкой неловкости кольнуло грудь, но седьмой клон лишь вздохнул, решив не навязываться. Мало ли, может, у всех выдался тяжёлый день.

Он развернулся и ушёл к себе, решив переодеться и заняться чтением.

Прошло несколько часов. За окнами окончательно стемнело. Желудок Ромео напомнил о себе голодным урчанием, и романтик решил спуститься на кухню, надеясь застать там кого-нибудь и развеять повисшую в доме странную мглу.

На кухне действительно горел свет. Куромаку наливал себе кипяток, Данте протирал полотенцем чашку, а Феликс стоял у плиты, помешивая кашу.

– Прекрасный вечер для дружеской трапезы, не так ли? – улыбнулся Ромео, заходя в кухню и надеясь, что дневная странность рассеялась. – Куромаку, будь добр, передай мне ту банку с чаем.

Куромаку взял банку, аккуратно поставил её в шкаф, закрыл дверцу и, глядя сквозь Ромео, прошёл мимо к столу.

– Спасибо за помощь, второй клон, – пробормотал седьмой, чувствуя, как внутри зарождается неприятный, липкий холодок. Он подошёл к Феликсу. – Феликс? Солнышко, ты хотя бы мне ответишь? Что происходит? Почему все такие тихие?

Феликс замер. Его рука с деревянной ложкой задрожала. Внутри жёлтоволосого клона бушевала настоящая буря: ему безумно хотелось повернуться, обнять Ромео, сказать, что всё в порядке, что это просто глупая, дурацкая шутка зелёного идиота! Но перед глазами стояло предупреждение Вару. Наказание... Вару был способен на настоящую жестокость, он мог уничтожить всё, что дорого Феликсу, отравить жизнь всему дому. Стиснув зубы до боли в челюсти, Феликс резко выключил плиту, схватил тарелку и, опустив голову, быстро выбежал из кухни, даже не взглянув на своего короля.

Ромео остался стоять один посреди кухни. Его вытянутая рука так и застыла в воздухе.

Они не просто были заняты. Они игнорировали его. Намеренно. Осознанно.

Холодная пустота внезапно сдавила горло. Никто не посмотрел на него. Никто не ответил ни на одно слово. Словно его не существовало. Словно он был призраком, прозрачным пятном на обоях, досадной помехой, которую все коллективно решили стереть из своей реальности.

«Я... я сделал что-то не так?» – пронеслось в голове у Ромео.

Он вспомнил свои бесконечные разговоры о стихах, свои привычки, свою манеру одеваться, которая порой раздражала Пика и Куромаку. Вспомнил, как Вару вечно смеялся над его сентиментальностью.

«Я им надоел. Мои речи, мои чувства, моё присутствие... Я для них – пустое место. Обуза. Лишний клон, от которого все устали. Даже Феликс... даже он отвернулся от меня».

Эта мысль ударила под дых с сокрушительной силой. Если от него отвернулся тот единственный, ради чьей улыбки Ромео был готов на всё, значит, в этом доме ему действительно больше нет места. Он никому не нужен.

Сгорбившись и потеряв весь свой аристократический лоск, седьмой клон медленно побрёл по тёмному коридору на второй этаж. Он тихо зашёл в свою спальню, закрыл дверь на защёлку и прислонился к ней спиной, медленно сползая на пол. В комнате царил полумрак, рассекаемый лишь бледным светом уличного фонаря.

Ромео поднялся на негнущихся ногах и подошёл к высокому зеркалу в золочёной раме, стоявшему в углу. Из зазеркалья на него смотрел растрёпанный парень с потухшими, влажными от непролитых слёз розовыми глазами.

– Не нужен... – прошептал Ромео собственному отражению. Голос предательски дрогнул. – Совершенно не нужен...

Внезапно стекло подёрнулось странной, тёмно-фиолетовой рябью, словно в зеркальную гладь бросили камень. Отражение заколебалось, растворяясь, а из глубины серебристой амальгамы начали проступать совсем другие черты.

Ярко-салатовые волосы, шутовской колпак с бубенцами, расплывшийся в широкой, безумной ухмылке рот с острыми зубами и пронзительные, горящие опасным пламенем глаза. В руке незнакомца тускло мерцал длинный скипетр, увенчанный карточной мастью.

Ромео в ужасе отшатнулся, едва не сбив туалетный столик.

– Ч-что это?! Кто ты?!

– Тс-с-с, тише, тише, сладкий мальчик, зачем же так кричать? – раздался бархатный, мурлыкающий голос прямо из зеркала. Голос звучал мягко, успокаивающе, но за этой мнимой сладостью скрывался холод абсолютного безумия. Фигура в зеркале картинно прижала руку к груди. – О, бедный, несчастный Ромео... Моё сердце просто разрывается на части, глядя на твои страдания.

– Джокер?.. – выдохнул седьмой клон, вспомнив старые, смутные рассказы Создателя о тринадцатой карте, запертой где-то за гранью их мира. – Но как... почему ты здесь?

– Потому что я чувствую боль, Ромео, – Джокер сочувственно покачал головой, его глаза казались невероятно добрыми, почти печальными. – У меня ведь тоже такое было. Знаешь ли ты, каково это – быть отвергнутым? Клоны выгнали меня из дома, заперли в этой серой, пустой, ненавистной пустоте карточного мира только из-за того, что я стал им ненужен!

– К-как... выгнали? – переспросил Ромео, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу. – Но Фёдор говорил, что ты... что ты опасен...

– Фёдор лжёт, чтобы скрыть свою жестокость! – лицо Джокера на мгновение исказилось гримасой ярости, но он тут же взял себя в руки, вновь натягивая маску невинной жертвы. – А вот так! Они испугались моей искренности. Ты не представляешь, какие они жестокие на самом деле, Ромео! Они кажутся семьёй, говорят правильные слова, а потом – раз! – и вычёркивают тебя из жизни, словно сломанную игрушку. Разве ты сам этого сегодня не почувствовал? Разве они не прошли мимо тебя, будто ты грязь под их ногами?

Слова шута падали на благодатную почву. Ромео вспомнил ледяной взгляд Куромаку, усмешку Вару и, главное, отвернувшееся лицо Феликса. Рана в сердце заныла с новой силой, наполняясь едкой горечью.

– Да... – всхлипнул Ромео, опуская голову. – Они... они просто вычеркнули меня. Даже Феликс...

– Вот видишь! – Джокер прижался ладонями к внутренней стороне зеркального стекла, его глаза гипнотизировали, манили, обещали утешение. – Они заслуживают урока, мой дорогой друг. Нельзя безнаказанно топтать чужие чувства. Но ты слаб, ты слишком мягок и благороден, чтобы постоять за себя. А я... я могу помочь тебе проучить их. Мы покажем им, каково это – быть отвергнутыми!

– Проучить?.. – Ромео неуверенно посмотрел на шута. – Но как?

– Впусти меня, – прошептал Джокер, и скипетр в его руке вспыхнул ядовитым изумрудным светом. – Позволь мне разделить с тобой твоё тело. Я дам тебе силу, уверенность, защиту. Мы будем действовать вместе: ты и я. Никто больше не посмеет сделать тебе больно. Ты согласен?

В голове у Ромео всё смешалось: обида, тоска, унижение и отчаянное желание доказать, что он существует, что с ним нельзя так обращаться. Логика уступила место эмоциям.

– Ладно... – выдохнул седьмой клон, сжимая кулаки. – Я согласен.

– Отлично! – оскалился Джокер.

Зеркало вспыхнуло ослепительным зеленым пламенем. Стекло словно растаяло, и волна тёмной, шипящей магии ударила Ромео прямо в грудь. Романтик вскрикнул, но крик застрял в горле. Его тело выгнулось дугой, в глазах на мгновение вспыхнули безумные салатовые искры, а затем погасли, вернув радужке привычный розовый оттенок. Ромео тяжело опустился на колени, хватая ртом воздух. Внутри него, переплетаясь с его собственным сознанием, пульсировала чужая, насмешливая и невероятно могущественная воля.

«Превосходно, – прозвучал насмешливый голос Джокера прямо в его голове. – Теперь мы едины, мой маленький романтик. Теперь ты не один».

Не успел Ромео осознать произошедшее, как в дверь спальни негромко, робко постучали.

– Ромео? Ты там? Можно войти? – послышался из-за двери знакомый, взволнованный голос.

Ромео вздрогнул. Феликс.

«Впусти его, – прошипел Джокер на задворках разума. – Посмотрим, что скажет этот лицемер».

Поднявшись на ноги и торопливо поправив жилетку, седьмой клон подошёл к двери и повернул защёлку. Дверь приоткрылась, и на пороге появился Феликс. Червонный валет выглядел виноватым, его плечи были опущены, а в золотистых глазах читалось искреннее раскаяние.

– Ромео... – тихо начал Феликс, теребя край своей жёлтой футболки. – Прости меня, пожалуйста. Прости нас всех! Мы... мы просто играли в карты на желание, и Вару выиграл. Он загадал, чтобы мы все тебя игнорировали целый день! Он угрожал ужасными наказаниями тому, кто нарушит правило... Я не хотел! Честно, мне было так тяжело молчать, когда ты заходил на кухню, моё сердце просто разрывалось! Прости меня, пожалуйста...

Феликс поднял полные надежды глаза на своего короля.

В душе Ромео на секунду шевельнулось облегчение. Игра? Это была всего лишь глупая игра Вару? Значит, его не ненавидят? Значит, Феликс всё ещё...

«Какая дешёвая ложь, – мгновенно вмешался ядовитый шёпот Джокера, заглушая робкую надежду. – Ты правда веришь этой сказочке? Посмотри на него! Он выкручивается, потому что испугался, что ты пожалуешься Фёдору! Если бы это было просто глупое задание Вару, разве они стали бы выполнять его с такой жестокостью? Разве стал бы твой драгоценный Феликс убегать от тебя, как от прокажённого? Они использовали предлог, чтобы вытереть об тебя ноги!»

Слова Джокера, как кислота, разъели едва зародившуюся радость. Ромео почувствовал, как к горлу снова подступает холодная, горькая обида. Лицо седьмого клона окаменело, превратившись в вежливую, непроницаемую маску.

– Да, ничего страшного, – ровным, лишённым всяких эмоций голосом произнёс Ромео, слегка наклонив голову. – Я не обиделся.

Феликс заметно выдохнул, его лицо озарила привычная, тёплая улыбка, хотя в глубине взгляда всё ещё таилась тень тревоги от странного, непривычно холодного тона короля.

– Вот и славно! Я так рад! Жду тебя к ужину, там каша остывает, пойдём скорее вниз!

– Я спущусь чуть позже, – так же сухо ответил Ромео.

Феликс помедлил, словно хотел сказать что-то ещё, сделать шаг навстречу, но не решился. Он лишь кивнул и медленно пошёл по коридору обратно к лестнице.

Ромео закрыл дверь. Щёлкнул замок.

«Не слушай его, – сладко запел Джокер в его сознании, раздувая тлеющие угли злости. – Он просто пытается оправдаться. Лицемерная маленькая кукла! Если бы это было дурацкое задание Вару, они бы не стали его выполнять так усердно. Они наслаждались твоей беспомощностью. Они все предали тебя, Ромео. И он – в первую очередь».

Ромео медленно подошёл к кровати и опустился на покрывало, глядя в темноту перед собой. Сердце, ещё недавно полное нежности к Феликсу, словно покрывалось тонкой коркой льда.

– Да... – с глухой тоской и нарастающей злобой прошептал седьмой клон, сжимая шелковистую ткань простыни до хруста в суставах. – Ты прав, Джокер. Ты совершенно прав. Они лгут.

«Конечно, прав, дружище, – довольно отозвался тринадцатый. – Но мы им покажем. Мы заставим их заплатить за каждую твою слезинку».

Вскоре дом окончательно погрузился в ночной покой. Снизу донеслись звуки закрывающихся дверей, скрип половиц, а затем всё стихло. Клоны разошлись по комнатам и уснули, утомлённые прошедшим днём. Ромео тоже лёг в постель. Он лежал с открытыми глазами, чувствуя, как тяжёлая, липкая усталость овладевает его телом. Постепенно веки сомкнулись, дыхание выровнялось, и седьмой клон провалился в глубокий, тревожный сон.

Но Джокер не спал.

Магическая сущность тринадцатого клона теперь уютно устроилась в чужом сознании, сплетая свои нити с мыслями и нервами спящего романтика. Джокер ощущал податливость тела Ромео, чувствовал, как легко может перехватить контроль над его движениями в любой удобный момент.

В тёмной тишине спальни, пока Ромео безмятежно дышал, губы спящего парня вдруг медленно, жутко растянулись в широкую, безумную ухмылку, совершенно не свойственную нежному червонному королю.

«С чего же начать? – лениво размышлял Джокер, перебирая в голове спящего воспоминания о каждом обитателе этого жалкого дома. – О, спешить нельзя. Спешка губит всё веселье. Сначала надо начать с мелких пакостей... Немного подрезать провода у зануды Куромаку и подбросить кусачки в комнату Пика? Или перекрасить любимый свитер Зонтика в ядовито-зелёный цвет, чтобы все подумали на Вару? Да, стравить их между собой – это идеальное начало! Валить всю вину на других, разрушать их фальшивую "дружбу" изнутри, шаг за шагом сеять панику, подозрения и ненависть...»

Джокер тихо, беззвучно рассмеялся внутри чужой черепной коробки. Его скипетр в карточном мире жаждал настоящего прорыва, и этот дом, полный трещин и скрытых обид, станет идеальным мостом для его триумфального возвращения.

«А дальше... когда они окончательно перегрызут друг другу глотки... посмотрим, кто из нас останется лишним».

Пальцы Ромео дёрнулись во сне, словно пытаясь сжать невидимую рукоять шутовского жезла, и комната вновь погрузилась в зловещее, ледяное безмолвие.