Сын

Я всегда считал, что познал саму суть смерти.

Она была моей верной слугой, моим домом, бесконечным океаном тьмы, покорно застывшим у моих ног. Я был Теневым Монархом. Абсолютом. Существом, перешагнувшим грань человеческих возможностей, способным одним движением брови поднять из праха миллионы воинов. При росте в сто девяносто сантиметров, с волосами чернее самой глубокой бездны и глазами цвета грозовой тучи, в которых плясало фиолетовое пламя, я внушал ужас королям и правителям миров.

Но здесь, на дне проклятого, запечатанного подземелья, моя божественность рассыпалась в прах.

Воздух был пропитан запахом горелой плоти, меди и удушливой, чужеродной магии. Это было не просто подземелье — это была искусная, чудовищная западня древних богов из внешнего космоса. Пространство искривлялось, скованное рунами забвения, которые выжигали мою связь с Теневым измерением. Мои верные солдаты не слышали зова. Тьма под ногами обратилась в мертвый, ослепляющий белый камень.

Мое тело, когда-то неуязвимое, горело в агонии. Тяжелые золотые цепи, выкованные из света, убивающего концепцию смерти, насквозь пронзили мои плечи и бедра, пригвоздив к монолитной колонне. Каждое дыхание отдавалось рваной болью в разорванных легких. Мои грозовые глаза застилал кровавый пот.

Рядом, в нескольких шагах, хрипел мой отец. Сон Иль-Хван лежал на расколотых каменных плитах, опираясь на сломанное лезвие своего кинжала. Его седые волосы промокли от крови, дыхание вырывалось из груди влажным свистом. Он отдал все свои силы, пытаясь разорвать пространственный барьер, но древняя магия сломала его тело кость за костью.

Чуть дальше, отчаянно цепляясь за сознание, стонал мой старший сын. Сон Сухо.

Ему было всего восемнадцать, но он уже был ростом сто восемьдесят пять сантиметров — моя ожившая копия. Те же черные, как смоль, волосы, то же упрямое лицо, те же серые грозовые глаза, в которых сейчас угасала жизнь. Мой наследник. Моя гордость. Тот, кто унаследовал частицу моей силы, кто тренировался до потери пульса, чтобы однажды встать со мной плечом к плечу. Сейчас его броня была разбита, руки вывернуты под неестественными углами, а на губах пузырилась темная кровь. Он пытался поднять меч, пытался ползти ко мне, но лишь царапал окровавленными пальцами гладкий пол.

– Отец... – сорвался с губ Сухо хриплый, отчаянный шепот. – Я... не могу...

– Сухо, не двигайся, – выдохнул я, и мой голос, обычно подобный раскату грома, дрогнул. Я рванулся вперед, и светящиеся цепи с шипением вонзились глубже в мясо, опаляя кости. Боль была ничем по сравнению с ледяным ужасом, сжавшим мое сердце.

Потому что в центре зала стояло чудовище.

Апостол иных богов, высокая гротескная фигура, сотканная из слепящего белого света и хитиновых наростов, возвышалась над нами. А в его когтистой, уродливой лапе, за шею, беспомощно трепыхался мой младший сын.

Сон Юки.

Ему было всего шестнадцать. Черные взъерошенные короткие волосы обрамляли бледное, невероятно красивое лицо, на котором сейчас застыл неописуемый страх. Небесно-голубые глаза — цвет чистого весеннего неба, цвет надежды, которую мы с женой так берегли, — были широко распахнуты и наполнены слезами. Его фарфоровая кожа, гладкая и безупречная, казалась призрачной в этом проклятом свете. Ростом в сто восемьдесят три сантиметра, тонкий и изящный, он выглядел совершенным произведением искусства, не предназначенным для жестокости этого мира.

У него не было сил.

Ни искры маны Теневого Монарха. Ни капли света правителей, доставшейся его деду. Ни даже малейшей предрасположенности к охотничьим рангам, какими блистал Сухо. Юки был обычным человеком. Хрупким, ранимым, чистым мальчиком, который любил рисовать, смеялся звонче колокольчиков и бежал встречать меня с работы, словно я был просто уставшим отцом, а не повелителем легиона мертвецов.

Я прятал его. Я оберегал его от всего мира, наивно полагая, что моя тень защитит его ото всех бед.

Как же я ошибался.

– Отпусти его... – мой рык перешел в отчаянный, утробный хрип. Я снова дернулся, разрывая собственные мышцы, но цепи лишь вспыхнули ярче, выжигая мою божественную плоть. – Отпусти его, тварь! Забери меня! Возьми мою душу, разорви ее на куски, но не трогай его!

Апостол медленно повернул ко мне свою безглазую, вытянутую голову. Из его разорванной пасти донесся звук, похожий на скрежет ржавого железа о стекло.

– Сон Джинву... – зашипело существо, и этот звук эхом отозвался во всех уголках подземелья, раня барабанные перепонки. – Великий Монарх. Словно бог... Грозный повелитель смерти.

Тварь сделала шаг вперед, демонстративно сжимая когти на тонкой шее Юки. Мальчик слабо захрипел, его пальцы отчаянно, безрезультатно впились в бронированное предплечье монстра.

– Па... па... – едва слышно выдохнул Юки. По его щеке скатилась одинокая слеза, упав на белый камень пола.

– Но защитить сына ты не можешь! – Чудовище расхохоталось, и его смех вибрировал первобытной насмешкой. – Посмотри на себя! Ты бессилен! Ты прикован, как дворовый пес! Ты так зациклился на своем золотом мальчике... Ты вливал всю силу в Сухо, ты ковал из него свое подобие, ты гордился им перед всеми мирами! И ты совсем забыл о младшем...

– Замолчи! – закричал я, срывая голос. – Не смей!

– Ты спрятал его на виду у всех, наивный глупец, – продолжал глумиться Апостол, поднимая Юки еще выше над землей. – Ты думал, что если лишить его внимания врагов, он будет в безопасности? Ты забыл о нем в своей вечной погоне за величием! И теперь расплата будет абсолютной.

– Юки! – закричал Сухо. Старший сын попытался подняться на переломанных коленях, опираясь на треснувший клинок, но упал лицом в лужу собственной крови. – Отпусти моего брата, мразь! Отпусти его!

– Нет... умоляю... – прошептал Иль-Хван, бессильно сжимая кулаки. Старый воин, переживший десятки войн, плакал.

Я смотрел на Юки. Мой взгляд встретился с его небесно-голубыми глазами. В них не было упрека. Не было злости за то, что отец, будучи богом, обрек его на эту бойню. В них была только бесконечная детская любовь и немая мольба о спасении.

– Папа... помоги мне... мне страшно... – беззвучно прошептали его побелевшие губы.

Мое сердце сжалось так сильно, что мне показалось, будто оно остановилось раньше времени.

– Я иду, Юки! Я держу тебя! Пожалуйста, держись! – ревел я, призывая саму бездну.

Моя мана взорвалась внутри, разрывая кровеносные сосуды. Я буквально рвал себя на куски, желая стереть свое тело в пыль, лишь бы выпустить сущность Монарха. Мои серые грозовые глаза залились густой тьмой, зубы треснули от колоссального напряжения, но древнее проклятие держало крепко. Я не успевал. Я опаздывал на доли секунды.

– Смотри, Сон Джинву! – взвыло чудовище в экстазе триумфа. – Смотри на цену своей слабости!

Свободная рука твари, оканчивающаяся длинными, бритвенно-острыми когтями, покрытыми антимагическим пламенем, взметнулась вверх.

Время словно замедлило свой бег.

Я видел каждую деталь. Видел, как развеваются взъерошенные черные волосы Юки. Видел, как блестит слеза на его фарфоровой щеке. Видел, как когти монстра без малейшего сопротивления вспороли простую хлопковую ткань его толстовки, врезаясь в плоть.

Хруст костей был оглушительным.

Звук рвущихся мышц и ломающейся грудины прозвучал для меня громче, чем падение небес. Юки даже не успел закричать. Его тело выгнулось дугой, глаза расширились до предела, а из приоткрытого рта хлынула алая струя крови.

Когтистая лапа погрузилась внутрь его хрупкой груди и с влажным, омерзительным чавканьем вырвала трепещущее, облитое кровью сердце.

Прямо на моих глазах. На глазах его брата. На глазах его деда.

– Н-Е-Е-Е-Т! – вырвался из моей груди нечеловеческий, звериный вой, разорвавший тишину мертвого зала.

Апостол сжал в кулаке вырванное сердце, и оно лопнуло, окропив его лицо и руки горячей кровью моего ребенка. Безжизненное тело шестнадцатилетнего мальчика было отброшено в сторону, словно сломанная кукла, выброшенная за ненадобностью.

Юки рухнул на холодный белый камень.

Глухой стук падения его тела эхом отозвался в моей душе, раскалывая ее на миллиарды невосстановимых осколков. Он лежал на боку. Его черные волосы разметались по полу, прекрасные небесно-голубые глаза медленно стекленели, уставившись в пустоту потолка, а из чудовищной дыры в груди безостановочно хлестала кровь, окрашивая белый мрамор в зловещий багровый цвет.

– Ха-ха-ха-ха! – безумный, победный хохот Апостола сотрясал стены подземелья. Тварь упивалась моим кошмаром, раскинув руки в стороны. – Ты ничего не можешь с этим поделать! Ничего! Это конец, великий владыка!

Он сделал шаг ближе, глядя на меня сверху вниз с отвратительным торжеством.

– Ты не сможешь вернуть его! Ты не сможешь оживить его своей магией! Это пламя стирает связь души с миром смертных! Ты даже не сможешь превратить его в тень! ХА-ХА-ХА-ХА! Он ушел навсегда, Сон Джинву! Твой сын сгнил, а его душа обратилась в ничто прямо у тебя на глазах!

Слова твари хлестали меня, словно раскаленные кнуты.

«Не превратить в тень...»

– Восстань... – прохрипел я, захлебываясь слезами и собственной кровью. Мой голос звучал жалко, надломленно. – Пожалуйста... Восстань...

Ничего.

Тень под телом Юки оставалась мертвой. Она не колыхалась. Из нее не поднимались верные солдаты, не тянулись черные пальцы с фиолетовыми искрами. Души больше не было. Не было того, к чему могла бы привязаться моя абсолютная власть над смертью. Древняя магия испепелила саму его сущность в момент гибели.

– Восстань... Юки... пожалуйста... сын... восстань... – молил я, забыв обо всем на свете, глядя на то, как угасает свет в голубых глазах моего мальчика.

Сухо бился головой о камни, рыдая в голос, царапая плиты до содранного мяса на пальцах. Иль-Хван закрыл лицо руками, содрогаясь в беззвучных рыданиях.

А я смотрел на неподвижное лицо своего шестнадцатилетнего сына.

Он был так красив. Такой хрупкий. Такой невинный. Он никогда не держал в руках оружия, он никогда никого не ненавидел. Он просто хотел жить в мире, который его отец поклялся защищать.

И в этот момент что-то во мне сломалось окончательно.

Светящиеся цепи больше не жгли. Боль в разорванных мышцах исчезла. Мир вокруг потерял все звуки: смех чудовища, плач Сухо, тяжелое дыхание отца — все затихло, погрузившись в абсолютную, мертвую тишину.

Мое сердце перестало биться.

Грозовые серые глаза, затуманенные горем, медленно очистились от крови. В них больше не было человеческой скорби. В них больше не было сомнений, не было боли, не было даже гнева.

Там осталась только первозданная, бесконечная тьма, дремавшая до сотворения времен. Тьма, которая ждала своего часа.

Белый камень подземелья пошел трещинами. Руны света на цепях начали темнеть, покрываясь ледяной коркой абсолютного небытия. Апостол осекся, его торжествующий хохот застрял в горле, когда он почувствовал, как сама ткань реальности вокруг нас начинает сминаться и стонать под весом пробуждающейся бездны.

Я поднял голову. Мой взгляд, тяжелый и неотвратимый, как гибель вселенной, упал на чудовище.

– Ты... – прошептал я, и в этом тихом звуке зазвучали голоса сотен миллионов мертвецов, жаждущих вечных мук для этого мира. – Ты пожалеешь, что сама смерть не забрала тебя раньше.

Юки лежал неподвижно, его кровь переставала течь, остывая на холодном полу. И пока его душа угасала в небытии, мир вокруг нас готовился сгореть дотла.