шуваловы

В элитном коттеджном посёлке на окраине города жизнь текла по своим, чётко установленным законам. За высоким кованым забором располагались два просторных участка, разделённых лишь невысокой декоративной изгородью. На первом из них хозяйничала семья Шуваловых.

Главе семейства, Максиму Шувалову, недавно исполнилось сорок лет. Успешный бизнесмен с цепким взглядом и твёрдой рукой, он держал под контролем не только строительные контракты, но и каждый вздох в собственном доме. Максим искренне, всем сердцем любил своих домочадцев, но в вопросах воспитания придерживался старомодной строгости. За неповиновение и проступки в семье Шуваловых расплачивались сполна: провинившийся мог лишиться сладостей и гаджетов, отправиться спать в семь вечера, часами отбывать повинность на коленях или стоя в углу, а в особо вопиющих случаях в ход шли офицерский ремень и даже вымоченные розги.

Его супруга, тридцативосьмилетняя Милена, работала ведущим врачом-терапевтом в частной клинике. Всегда собранная, элегантная, передвигающаяся на собственном белом кроссовере, она обожала детей, но усталость и профессиональная резкость брали своё. Милена могла одним лишь ледяным тоном поставить на место любого бунтаря, а если голос срывался на крик, прятались все. Сейчас она находилась на третьем месяце долгожданной беременности, отчего её настроение менялось стремительно, а терпение истончалось вдвое быстрее обычного.

Детская половина дома Шуваловых гудела круглыми сутками. Старший, пятнадцатилетний Влад, был гордостью родителей на людях: безупречные манеры, идеальная учёба в гимназии, внешность кинозвезды, последний «айфон» в кармане и новенькая спортивная экипировка. Однако за пределами родительского взора золотой мальчик с лёгкостью матерился, тайком смолил сигареты за гаражами и нередко возвращался с ночных гулянок далеко за полночь, чудом ускользая от отцовского ремня.

Четырнадцатилетнему Мирославу везло куда меньше. Не менее симпатичный, чем брат, и столь же укомплектованный последними новинками техники, Мирослав напрочь отказывался учиться, стабильно балансируя между тройками и двойками. В его рюкзаке постоянно находили электронные сигареты, из его уст через слово сыпалась площадная брань, а собственная дворовая банда приносила одни проблемы. Отец воспитывал Мирослава регулярно и без пощады: парень едва успевал залечивать полосы на спине и оттирать пыль со штанов после бесконечных часов в углу.

Тринадцатилетняя Вика не уступала братьям в строптивости. Спортивная, гибкая, проводящая львиную долю времени в зале и в экранах всё того же новенького смартфона, она училась на твёрдые четвёрки, но язык у неё был острый, как бритва. Вика ругалась не хуже портовых грузчиков и регулярно отправлялась в угол за дерзость матери. Единственное, в чём её ограничивали со всей жестокостью — это курение. И родные братья, и двоюродные в один голос заявили: увидят с затяжкой — лично выдерут так, что сидеть не сможет неделю.

Самым младшим в доме был восьмилетний Матвей. Круглый отличник быстро скатился на четвёрки, переняв повадки старших, за что теперь то и дело подпирал лбом углы гостиной, хлюпая носом и выпрашивая у мамы прощение.

По соседству, за символическим штакетником, жила семья Давида — старшего брата Максима. У Давида подрастало пятеро детей. Братья Шуваловы мыслили одинаково: взаимовыручка была железной, а право на физическое наказание племянников признавалось беспрекословным. Если Максим заставал детей Давида за хулиганством, он не стеснялся браться за хворостину. Давид отвечал той же любезностью, и племянники боялись дядю ничуть не меньше, чем родного отца.

Субботний полдень обещал стать редким островком свободы. К парадному крыльцу подкатил тяжёлый чёрный внедорожник Максима. Спустя пару минут из дома вышли родители: Максим бережно придерживал Милену за талию, неся её сумочку, а следом шагал хмурый Влад, которого тащили к семейному стоматологу, а затем на деловой обед.

– Мирослав! Вика! – звучно бросил Максим, обернувшись к открытому окну второго этажа. – Матвей под присмотром тёти Веры. Чтобы уроки были сделаны. Вернусь в шесть. Если в комнатах будет бардак — ремень на гвозде не запылится. Ясно выражаюсь?

– Да, пап, всё сделаем! – послышался из глубины дома кроткий, образцово-показательный голос Мирослава.

Тяжёлые металлические ворота медленно откатились, внедорожник плавно выкатился на гравийную дорогу и скрылся за поворотом.

Как только стих шум мотора, дом словно взорвался. Мирослав кубарем скатился по лестнице, на ходу вытаскивая из кармана спортивных штанов увесистый металлический прямоугольник под-системы. Вика, шлёпая босыми ногами по паркету, уже держала в руке новенький смартфон с открытым «Тиктоком».

– Свалили! – победно осклабился Мирослав. – Наконец-то, сука, кислород включили. Пошли к забору, я Кириллу маякнул.

Через две минуты они уже пробирались в самый дальний угол общего участка — туда, где густые кроны старых яблонь и полуразрушенная бревенчатая беседка создавали идеальное укрытие от глаз взрослых. Из соседского сада через прореху в кустах малины уже протискивались двое: четырнадцатилетний Кирилл, коренастый сын Давида, и его тринадцатилетняя сестра Арина.

Все четверо плотно упаковались на деревянных настилах за беседкой. Место было проверенным: отсюда не просматривались ни окна дома Максима, ни терраса Давида.

– Здорово, смертники, – хмыкнул Кирилл, плюхаясь на перевёрнутый пластиковый ящик. – Мои предки на заднем дворе барбекю возят, батя мелких гоняет. Еле вырвался.

– Да похер вообще, – Мирослав с наслаждением откинулся на забор и щёлкнул кнопкой испарителя. Воздух мгновенно наполнился приторным, тошнотворно-сладким ароматом черничного чизкейка. – Старый опять с утра мозги полоскал за четвертную по алгебре. Орёт, сука: «Выпорю, в кадетку сдам!» Заебал, честное слово. Сам будто в четырнадцать лет интегралы щелкал.

Парень глубоко затянулся, запрокинул голову и выпустил густую белую струю пара прямо в ветви яблони.

– Да ладно тебе, Мир, – фыркнула Арина, вертя в руках свой телефон. – Мой батя вчера вообще взбесился. Я в комнате не убрала, так он, блядь, провод от зарядки отобрал и пообещал лично крапивой отстегать, если пыль на подоконнике увидит. Они с твоим сговорились, сто пудов. Одинаково конченые на этой дисциплине.

– Завалите вы оба, – подала голос Вика, нервно болтая ногами. – Вас хоть за дело прессуют. А мне вчера мать причесала, что я слишком вульгарно одеваюсь, прикиньте? «Ты же девочка, Вика, юбка должна быть ниже!» Да пошла она на хуй с такими юбками, двадцать первый век на дворе! Мироха, дай тягу.

Вика протянула тонкую руку с идеальным маникюром к электронной сигарете брата.

Лицо Мирослава мгновенно перекосилось. Он резко перехватил девайс другой рукой и грубо хлопнул сестру по ладони.

– Рот закрой и лапы убери! – рявкнул он. – Я тебе сколько раз говорил, дура мелкая? Увижу хоть раз эту дрянь у тебя в зубах — лично уши на затылке завяжу. Ты охуела совсем?

– Слышь, ты, правильный нашелся! – огрызнулась Вика, сверкая глазами. – Сам пыхтишь как паровоз, Влад пыхтит, Кир пыхтит! Какого хуя мне нельзя? Вы мне не указ, уроды!

Кирилл, доставший из кармана собственную одноразку с яблочным вкусом, с усмешкой выпустил колечко дыма и покачал головой:

– Слышь, малявка, рот свой помойный захлопни. Тебе четырнадцати нет ещё. Бабы курящие — дно полное. Мирослав тебе дело говорит. Если дядя Макс узнает, что мы курили — нам жопу на британский флаг порвут, но мы выживем. А если он узнает, что ты курила, да ещё с нами — он нас троих во дворе на березе повесит, а с тебя шкуру снимет. Так что сиди и не пизди.

– Пошли вы в пизду, моралисты хреновы, – злобно буркнула Вика, складывая руки на груди. – Сами материтесь через каждое слово, гандоны. Я вот возьму и расскажу всё отцу, когда вернется. Скажу, что вы тут вейп-шоп открыли.

– Только вякни, сука, – миролюбиво, но с неприкрытой угрозой протянул Мирослав, выпуская новую порцию пара. – Я тогда бате покажу твои переписки с тем дауном из девятого «Б». Посмотрим, сколько дней ты после этого на животе пролежишь. Он тебе за парней ремня всыпет быстрее, чем за все тройки вместе взятые.

– Бля, Мир, сдай назад, не сдаст она, – лениво протянул Кирилл, передавая свою дудку Арине, которая тоже жадно затянулась, опасливо косясь по сторонам. – Но девкам реально курить не в тему. Палевно пиздец. У нас в раздевалке физрук вчера пацана поймал, так дядя Давид, когда узнал, орал на всю улицу, что если меня с жижей спалит — на конюшне розгами драть будет, как крепостного.

– Да батя только пугать горазд, – хохотнула Арина, выпуская дым ноздрями. – Хотя за розги он реально затирал. Говорит, Максим правильно Мироху лечит, надо и нам практику вернуть.

– Пусть только сунется, старый хрыч, – огрызнулся Мирослав, снова жадно затягиваясь. – Я эти прутья ему в...

– В какое именно место, Мирослав? Уточни, я плохо расслышал.

Голос прозвучал не громко, но так сухо, тяжело и раскатисто, будто над садом внезапно ударил ноябрьский гром.

Все четверо замерли, словно их облили жидким азотом.

Воздух в беседке мгновенно заледенел. Сладко-ягодный аромат пара всё ещё висел плотным, предательским облаком, лениво клубясь в лучах солнца.

Из-за широкого ствола вековой яблони, бесшумно ступая по траве, вышел Давид Шувалов. Высокий, широкоплечий, внешне пугающе похожий на своего младшего брата Максима, он стоял, скрестив мускулистые руки на груди. На нём были простые рабочие джинсы и тёмная футболка, но от его взгляда — холодного, буравящего, не предвещающего абсолютно ничего хорошего — у подростков моментально пересохло в горле.

В правой руке Давида зловеще поблескивал массивный кожаный ремень, который он, судя по всему, только что снял с верстака в гараже.

Мирослав побелел так, будто из него разом выкачали всю кровь. Электронная сигарета выпала из его онемевших пальцев и с глухим стуком покатилась по доскам прямо к начищенным ботинкам дяди. Кирилл судорожно попытался спрятать свою дудку в карман, но от паники выронил её в траву. Вика сжалась в комок, мгновенно подобрав под себя ноги, а Арина просто зажмурилась, тихо пискнув от ужаса.

– Какая интересная беседа, – медленно, с расстановкой произнёс Давид, делая шаг вперёд. Ботинок сорок четвёртого размера тяжело опустился на упавший вейп Мирослава. Раздался сухой, отчётливый треск ломающегося пластика и литиевого аккумулятора. – Какие глубокие познания в ненормативной лексике. Какие смелые планы относительно моих методов воспитания.

Давид остановился прямо перед ними, возвышаясь над застывшими подростками, как карающая скала.

– Д-дядя Давид... – пролепетал Мирослав, судорожно сглатывая ком в горле. Голос его предательски сорвался на фальцет. – Мы... мы просто сидели...

– Молчать, – тихо, без крика оборвал его мужчина. Этот шёпот был страшнее любого отцовского рёва. – Ты, щенок, свой рот уже открыл. Достаточно открыл, чтобы я оценил широту твоего словарного запаса. И твоего, Кирилл. И ваших, юные леди.

Давид перевёл тяжёлый взгляд на собственную дочь, затем на тринадцатилетнюю племянницу. Вика мелко дрожала, вжав голову в плечи. Она прекрасно знала: авторитет дяди Давида в их семье был абсолютным, и если отец сейчас был недосягаем, то дядя имел полное карт-бланш-право на любые воспитательные меры.

– Значит, так, – Давид развернул ремень, сложив его вдвое. Раздался резкий, хлесткий щелчок кожи о кожу, заставивший всех четверых синхронно вздрогнуть. – Языки, я погляжу, у всех без костей выросли. Курим дрянь всякую. Матерями и отцами командуем, кому куда пойти указываем.

Мужчина достал из заднего кармана телефон, набрал короткий номер и прижал трубку к уху, не сводя глаз с побледневшей кучки бунтарей.

– Макс? – спокойно заговорил Давид. – Вы далеко отъехали? Нет, не разворачивайся, Милену не тревожь, ей нервничать нельзя. Просто ставлю тебя в известность: я твоих орлов вместе со своими накрыл за старой беседкой. Полный комплект: электронная отрава, мат трёхэтажный на весь поселок, обсуждение родителей в самых изысканных выражениях.

По ту сторону трубки повисла секундная тишина, а затем до подростков донёсся глухой, свирепый рык Максима, от которого у Мирослава окончательно подкосились колени.

– Да, я понял, – продолжал Давид ледяным тоном, слушая брата. – Нет, до шести вечера они ждать не будут. Раз ты разрешил — я сам начну. А ты дома закончишь. Договорились.

Давид нажал отбой и убрал телефон. Он посмотрел на Кирилла и Мирослава, и в его серых глазах не осталось ни капли жалости.

– Подъём, – скомандовал он.

Подростки вскочили на ноги так быстро, будто под ними вспыхнул порох.

– Телефоны — сюда, на ящик. Быстро.

Четыре новеньких смартфона, стоивших целое состояние, один за другим покорно легли на пыльный пластик.

– Кирилл, Арина — марш в наш гараж. Встали по углам и ждёте меня. Шевелитесь, я сказал! – рявкнул Давид на собственных детей. Те, чуть не плача, кубарем покатились через прореху в заборе.

Остались только двое Шуваловых. Мирослав стоял ни жив ни мёртв, опустив голову в пол. Вика шмыгала носом, готовая вот-вот разрыдаться.

– Ну а с вами, племяннички, разговор отдельный, – Давид шагнул вплотную к Мирославу, взял его за подбородок и с силой вздёрнул лицо парня вверх, заставляя смотреть прямо в глаза. – Твой отец просил передать, Мирослав, что лимит его терпения исчерпан. Но пока он едет, ты пойдешь со мной. За ту мерзость, которую ты сейчас нёс про родителей, ты получишь ровно двадцать ударов этим ремнём прямо сейчас. Лично от меня. За курение добавит отец, когда вернётся.

– Дядя Давид, пожалуйста... – выдохнул парень, и по его щеке предательски покатилась первая слеза стыда и страха. – Не надо... я больше никогда в жизни...

– Надо, Мирослав. Ты понимаешь только через задницу, значит, через задницу тебе память и освежат. Шагом марш за Кириллом.

Мирослав, сгорбившись и волоча ноги, побрёл в сторону соседского гаража, прекрасно понимая, что пощады не будет.

Давид перевёл взгляд на замершую Вику. Девочка дрожала всем телом, с ужасом глядя на сложенный ремень в его руке.

– А ты, барышня, – произнёс Давид уже мягче, но от этого не менее грозно, – марш в дом. Выбираешь себе угол в гостиной, становишься туда на колени лицом к стене и стоишь так до приезда отца. Попробуешь шелохнуться, взять планшет или подойти к холодильнику — тётя Вера лично проследит, чтобы к отцовскому наказанию добавилась порка крапивой от меня. Тебе всё понятно?

– Д-да... дядя Давид... – всхлипнула Вика, вытирая щёку рукавом спортивной кофты.

– Бегом, Виктория. Время пошло.

Девочка сорвалась с места и со всех ног бросилась к дому, едва разбирая дорогу от нахлынувших слёз. На тихий дачный посёлок опускался тёплый субботний вечер, но в домах братьев Шуваловых этот вечер обещал быть очень долгим, мучительным и полным запоздалого раскаяния.