...

Коридоры Хогвартса обычно наполнены гомоном, смехом и звуками торопливых шагов, но для Джеймса Поттера последние месяцы тишина стала самым громким звуком на свете. И эта тишина исходила от человека, который раньше не умолкал ни на секунду.

Эмили Поттер, младшая сестра «короля Гриффиндора», всегда была его тенью, его сообщницей и его совестью. Маленькая, хрупкая, с непослушной копной золотисто-светлых волос, которые никак не вязались с чернильно-черной шевелюрой брата, и поразительными янтарными глазами, она казалась солнечным зайчиком, случайно заскочившим в мрачный шотландский замок. В семье Поттеров так уж повелось: родители души не чаяли в первенце, осыпая Джеймса похвалами за каждый вздох. Любая другая девчонка на ее месте озлобилась бы, но Эмили лишь смеялась, а сам Джеймс, остро чувствуя эту несправедливость, любил сестру с удвоенной, почти отчаянной нежностью. Она была ловцом на квиддичном поле — стремительной, неуловимой и бесстрашной, и точно так же легко она ловила сердца людей. Она находила общий язык со строгой Макгонагалл, с угрюмым Филчем и даже с теми слизеринцами, от которых гриффиндорцы шарахались, как от чумы.

Но сейчас солнце скрылось за тучами.

– Она даже не посмотрела за завтраком, – уныло констатировал Джеймс, развалившись в кресле перед камином в гостиной Гриффиндора. – Сириус, она вообще на меня не обращает внимания! Будто я пустое место! Будто я надел мантию-невидимку и забыл ее снять!

Сириус Блэк, лениво перелистывавший потрепанный журнал по квиддичу, сочувственно хмыкнул, хотя в его серых глазах плясали привычные озорные искры.

– Ну, Сохатый, ты должен признать, что та сцена во дворе была... эпичной. Я до сих пор вижу лицо Нюниуса во сне. Он выглядел так, будто проглотил целую стаю книжных червей, запив их слабительным зельем.

– Это не смешно, Бродяга! – Джеймс резко вскочил на ноги, яростно взъерошив и без того лохматые волосы. Очки опасно съехали на кончик носа. – Она заступилась за него! За этого сальноволосого ублюдка! И что она ляпнула на глазах у половины школы? «Давай я твою возьму»?! Она хоть понимает, как это прозвучало?!

– Это прозвучало как жест отчаяния человека, доведенного твоей глупостью до белого каления, – спокойно вставил Римус, не отрываясь от толстого фолианта по Защите от темных искусств. – Но ты сам виноват, Джеймс. Ты перегнул палку. Одно дело — дурацкие шутки, но загнать его в угол, высмеивать его бедность и одежду на глазах у Эмили... зная, что они общаются...

Джеймс пренебрежительно фыркнул, скривив губы:

– Общаются! Снейп опасен, Лунатик! Он ползает по пятам за Мальсибером и Эйвери, от него за милю несет темной магией! А моя сестра ходит за ним, как потерянный щенок, и делится конспектами по травологии!

– Ну, справедливости ради, в тот раз Нюниус сам сорвался, – заметил Сириус, закинув ноги на журнальный столик. – Он ведь наорал на нее, когда она попыталась вас растащить. «Проваливай, жалкая подстилка, тебе и твоему братцу не место рядом со мной!» – передразнил он шипящий голос слизеринца. – Вот мелкая и вспыхнула. Честно говоря, я тогда чуть челюсть не вывихнул от удивления. Наша Эми — и вдруг такой скандал!

– И после этого она молчит, – простонал Джеймс, снова падая в кресло и закрывая лицо руками. – Три месяца, парни. Девяносто дней ледяного ада. Она со мной даже на поле пасами не перебрасывается, только сухо кивает капитану!

– Скоро у нее день рождения, – тихо напомнил Римус, наконец захлопнув книгу. – По-моему, это лучший момент, чтобы помириться. И сделать это по-человечески.

– Да-да! – радостно поддакнул Питер с соседнего пуфика. – У нее же день рождения выпадает на такую красивую дату... Четырнадцатое февраля! День святого Валентина!

Джеймс замер. Медленно убрав ладони от лица, он уставился на друзей. В его карих глазах блеснул тот самый безумный огонек, который обычно предвещал грандиозные катастрофы, снятие сотни баллов с факультета и как минимум неделю отработок.

– Четырнадцатое февраля... – протянул Поттер. – О, Мерлин, Хвост, ты гений! Это должен быть не просто праздник. Это должно быть искупление века! Мы устроим для нее такое, чего Хогвартс еще не видел!

– Джеймс, нет, – предостерегающе произнес Люпин, почуяв неладное. – Ей не нужен цирк. Ей нужно, чтобы ты просто подошел, без свидетелей, обнял ее и искренне признал, что повел себя как идиот.

– Чушь! – отмахнулся Джеймс, уже вскакивая и ища пергамент. – Простые извинения не сработали, я пробовал трижды! Она уходила, хлопнув дверью! Нет, здесь нужен королевский размах! Цветы, музыка, заклинания! Весь замок должен видеть, как сильно я ее люблю! Бродяга, доставай запасы хлопушек «Зонко». Мы сделаем этот день незабываемым!

Если бы Джеймс умел заглядывать в будущее, он бы проклял эту идею на месте.

---

Утро четырнадцатого февраля в Хогвартсе всегда походило на филиал безумия, но в 1976 году атмосфера была особенно удушливой. Профессор Флитвик развесил по Большому залу летающих амуров из папье-маше, которые стреляли блестками в овсянку, а совы непрерывно сбрасывали на столы розовые конверты, источавшие приторный запах лаванды и дешевых духов.

Эмили вошла в зал позже обычного. На ней была тщательно выглаженная мантия с желто-красным гербом, но даже теплое пламя свечей не могло согреть ее уставшего, бледного лица. Светлые локоны были небрежно собраны лентой, а золотистые глаза казались тусклыми, словно затянутыми янтарной пленкой печали. Ей исполнилось шестнадцать. Но праздника она не чувствовала. Последние месяцы превратились в пытку: брат, чье глупое мальчишество перечеркнуло годы доверия; шепотки за спиной; и Северус... Северус, который после той ужасной стычки стал еще более замкнутым, холодным и колючим, словно терновый куст.

Она едва успела сесть на краешек скамьи рядом с пятикурсницами, как двери Большого зала распахнулись с оглушительным треском.

– Внимание всем! – громовой голос Сириуса Блэка, усиленный заклятием «Сонорус», перекрыл гул сотен голосов. – Сегодня особенный день! День, когда на свет появилась величайшая девушка этого замка!

Эмили похолодела. Ее пальцы судорожно сжали край стола.

– О нет... только не это... – прошептала она.

Под потолком Большого зала с грохотом разорвалась гигантская зачарованная шутиха. Вместо искр из нее посыпались тысячи алых лепестков роз, оседая на головы студентов, в кубки с тыквенным соком и тарелки с пудингом. Следом за лепестками под сводами развернулся огромный, сияющий всеми цветами радуги транспарант:

«С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, НАША МАЛЕНЬКАЯ ПОТТЕР! ПРОСТИ СВОЕГО ДУРАКА-БРАТА!»

Но на этом кошмар не закончился. Джеймс, одетый в парадную гриффиндорскую мантию, с сияющей, самоуверенной улыбкой шествовал между столов. За ним левитировал огромный торт в виде золотого снитча, который непрерывно пищал механическим голосом: «Джеймс лучший! Джеймс кается! Мир, дружба, квиддич!». Питер позади взрывал карманные фейерверки, наполняя воздух удушливым запахом жженой серы и карамели, а Сириус дирижировал воображаемым оркестром.

Вся школа повернулась к столу Гриффиндора. Слизеринцы покатывались со смеху, тыча пальцами. Хаффлпаффцы умиленно вздыхали, а когтевранцы недовольно отряхивали пергаменты от пепла.

– Эми! – победно воскликнул Джеймс, останавливаясь перед сестрой и опускаясь на одно колено прямо в кашу из лепестков. – Я был неправ! Я признаю это перед всем Хогвартсом! Но семья — это навсегда. С днем рождения, сестренка! Забудь старые обиды!

Он протянул ей бархатную коробочку с новейшей моделью зачарованного компаса для ловцов. Все замерли в ожидании слез радости, объятий и триумфального воссоединения клана Поттеров.

Эмили медленно поднялась из-за стола. Ее била мелкая дрожь. На щеках проступили пунцовые пятна стыда и гнева, а янтарные глаза потемнели, став цвета жженого сахара.

– Ты... ты неисправим, – голос ее сорвался, прозвучав неожиданно громко в наступившей тишине.

– Эми? – Улыбка Джеймса дрогнула. – Тебе не нравится компас? Я могу достать другой...

– Ты ничего не понял! – крикнула она, и этот крик эхом отразился от каменных стен. – Ни единого слова! Ты превратил мою жизнь в цирк три месяца назад, и ты делаешь это снова! На глазах у всех! Тебе не прощение мое нужно, Джеймс! Тебе нужно, чтобы все видели, какой ты благородный и великолепный!

– Это не так! – опешил Поттер, поднимаясь с колен. – Я просто хотел...

– Ненавижу, – глухо выдохнула Эмили.

Она смахнула со стола подарочную коробку — та с глухим стуком упала на пол, открывшись и выпустив золотистое сияние, которое тут же растоптали чьи-то ноги. Развернувшись, Эмили бросилась к выходу из зала, расталкивая онемевших студентов.

– Эмили, стой! – крикнул Джеймс, делая шаг вперед, но Римус жестко перехватил его за плечо.

– Хватит, Джеймс. Оставь ее. Ты сделал только хуже.

---

Холодный февральский ветер безжалостно хлестал по лицу, высушивая злые, обжигающие слезы. Эмили бежала не разбирая дороги, пока не оказалась на полузаброшенной каменной галерее внутреннего двора, припорошенной колючим снегом. Здесь было пусто, тихо и морозно. Замок высился над ней серой громадой, скрывая небо, затянутое свинцовыми тучами.

Она прижалась спиной к ледяной колонне, тяжело дыша и пытаясь унять колотящееся сердце. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Шестнадцать лет. Худший день рождения в ее жизни.

– Любуешься результатами семейного триумфа? – раздался из тени арок тихий, ядовитый голос.

Эмили вздрогнула и резко обернулась.

У противоположной стены, спрятав руки в рукава потертой черной мантии, стоял Северус Снейп. Его бледное лицо казалось почти прозрачным на фоне темных волос, спадавших сальными прядями на воротник, а под глазами залегли глубокие тени. Он выглядел болезненным, осунувшимся и невероятно одиноким.

– Северус... – выдохнула девушка, неосознанно делая шаг к нему. – Я... я не знала, что ты здесь.

– Разумеется, – скривил тонкие губы Снейп. – Ведь обычно все Поттеры возвещают о своем появлении фанфарами и взрывами. Твой драгоценный братец сегодня превзошел сам себя. Весь замок гудит. Поздравляю с триумфом.

– Перестань, пожалуйста, – взмолилась Эмили, обхватив себя руками за плечи от пробирающего холода. – Ты же видел, я этого не хотела. Это было ужасно.

– Ужасно? – Снейп сделал медленный шаг вперед, и в его черных глазах вспыхнула злая, застарелая горечь. – Ужасно — это когда тебя выворачивают наизнанку ради забавы толпы. А у тебя просто мелкая семейная размолвка избалованных чистокровных щенков. Тебе преподнесли шоу, подарок за сотню галлеонов, а ты корчишь из себя трагическую героиню.

– Зачем ты так говоришь? – Ее голос задрожал, янтарные глаза наполнились новой влагой. – Я ведь всегда была на твоей стороне, Сев. Даже тогда... у озера. Я кричала на Джеймса. Я защищала тебя!

– Защищала? – Снейп внезапно оскалился, в его тоне зазвучала неприкрытая ненависть, направленная, казалось, на весь мир, но бившая прямо в нее. – Ты думаешь, мне нужна твоя защита? Думаешь, мне приятно быть объектом снисходительной жалости маленькой сестренки Поттера? «Давай я твою фамилию возьму»! – с отвращением процитировал он ее давние слова. – Ты хоть понимаешь, как глупо и грязно это выглядело? Словно я нищий бродяга, которому бросили медный сикль из жалости!

– Это была не жалость! – сорвалась на крик Эмили, чувствуя, как внутри все сжимается от невыносимой боли. – Не жалость, Северус! Неужели ты настолько ослеп?! Неужели ты не видишь, как я к тебе отношусь?!

Она сделала еще шаг, сокращая расстояние между ними, протягивая руку, словно надеясь коснуться его грубой шерстяной мантии, растопить этот лед.

– Мне плевать на фамилию Поттер, если она причиняет тебе боль. Мне плевать на Джеймса и его глупые выходки. Я думала... я надеялась, что для тебя это тоже что-то значит. Что между нами есть нечто настоящее. Мы ведь часами говорили в библиотеке! Ты показывал мне свои исправления в зельях, ты улыбался мне!

Снейп замер. На мгновение на его лице промелькнуло нечто похожее на смятение, почти человеческое удивление, но оно тут же сменилось броней непроницаемого холода. Он отступил назад, избегая ее руки, словно ее пальцы могли обжечь его сквозь ткань.

– Ты ничего не понимаешь, Эмили, – глухо и жестоко произнес он.

– Объясни мне! – закричала она, и слезы наконец хлынули по ее веснушчатым щекам. – Сегодня мой день рождения, Северус! Четырнадцатое февраля! Неужели я заслужила только презрение от всех, кого люблю?!

Снейп медленно перевел взгляд куда-то за ее спину, поверх каменных перил. Там, внизу, по заснеженным дорожкам сада шли студенты. Среди них мелькнуло яркое пятно — густые медно-рыжие волосы, вспыхнувшие на ветру. Лили Эванс смеялась, слушая какую-то шутку своей подруги Марлин.

Глаза Северуса изменились в ту же секунду. В них не осталось злости — только бесконечная, рабская, мучительная тоска. Тоска человека, умирающего от жажды и смотрящего на воду, к которой ему никогда не позволят прикоснуться.

Эмили проследила за его взглядом, и ее сердце пропустило удар, а затем раскололось на тысячи мелких, острых осколков.

– Ты тратишь время, – тихо, безжалостно и монотонно произнес Снейп, даже не глядя на нее. Его взор был прикован к рыжеволосой фигуре внизу. – Твоя доброта... твои разговоры... все это пустой звук. Мне ничего от тебя не нужно. Ни твоей дружбы, ни твоей жалости. И уж тем более твоих чувств.

– Северус... – ее голос превратился в еле слышный хрип.

– Ты никогда не станешь ею, – отчеканил он каждое слово, словно вбивал ржавые гвозди в ее живую плоть. – Ты можешь изменить фамилию, выкрасить волосы, вывернуться наизнанку, но для меня ты навсегда останешься лишь еще одним Поттером. Бессмысленным, шумным и чужим. А мне нужна только Лили. Была, есть и будет.

Он наконец повернул к ней голову. Черные глаза были мертвыми колодцами, в которых не отражалось ни капли тепла.

– С днем рождения, Эмили. Возвращайся к своему брату. Вы стоите друг друга.

Не дожидаясь ответа, Снейп развернулся и стремительным шагом скрылся в темном зеве коридора, ведущего в подземелья. Полы его мантии взметнулись, словно крылья гигантской летучей мыши, и растворились во мраке.

Эмили осталась одна.

Ветер усилился, швыряя в лицо горсти колючего снега. Снизу, из Большого зала, доносились отголоски дурацкой музыки, взрывов праздничных хлопушек и смеха. Брат пытался купить ее прощение дешевым балаганом, растоптав ее гордость. А человек, ради которого она готова была пойти против собственной семьи, только что хладнокровно вырвал ее сердце и бросил под ноги идеалу, до которого ей никогда не дотянуться.

Она медленно опустилась на колени прямо в сугроб. Холод мгновенно пропитал ткань мантии, обжигая кожу, но эта физическая боль казалась спасительным лекарством по сравнению с той пустотой, что разверзлась в груди.

Эмили закрыла лицо ладонями, пряча янтарные глаза, и тихо, надрывно зарыдала в пустоту замерзшего замка. Четырнадцатое февраля подходило к концу, забирая с собой последние остатки ее детства.