Фальшивый меч семьи Ситри

Каждый вдох отзывался в легких ржавым скрежетом. Казалось, вместо воздуха в грудь вливалось жидкое, раскаленное свинецсодержащее стекло, застывающее в бронхах бесчисленными иглами.

Широ сделал шаг. Затем еще один.

Под подошвами сапог крошился камень подземного святилища под горой Энзо. Здесь, в глубокой утробе земли, воняло застоявшейся кровью, серой и тем невыразимо тошнотворным смрадом, который источала порченая чернота Великого Грааля. Кирей Котомине лежал позади – застывший, лишенный пульса исполин, чье искусственное сердце наконец отказалось биться. Битва закончилась. Но победа не принесла облегчения.

Левая рука – рука Героического Духа Эмии, чужая, вшитая в плоть конечность – больше не подчинялась никаким правилам. Ткань Покрова Святой Марты, ранее сдерживавшая чужеродные цепи, теперь свисала лохмотьями. Из-под кожи предплечья, разрывая мышцы и эпидермис, лезли наружу клинки. Острия кинжалов пробивали ладонь, зубчатые лезвия палашей взрезали плечо изнутри. Зеркало Души, Бесконечный Край Клинков, потерял берега. Мир мечей больше не ждал зова – он пожирал своего создателя, обращая сосуд в нагромождение безымянного железа.

Сейбер... ее прощальный жест, капля праны, которую она отдала Авалону, лишь на несколько лишних ударов сердца отодвинула неизбежное.

Впереди зияла пропасть. В ее бездонной утробе клубился мерзкий, маслянистый мрак – яйцо, в котором бился готовый вырваться наружу зародыш Ангра-Майнью. Всё зло этого мира. Если эта масса выплеснется на поверхность, сгорит не просто Фуюки. Захлебнется в кошмаре вся планета.

Широ остановился у самого обрыва. Ноги дрожали, колени подламывались. Зрение застилала багровая пелена, в ушах монотонно бил набат: тук-тук, тук-тук. Обратный отсчет.

– Вот и всё... – прохрипел он, едва узнавая собственный голос. Горло саднило, изо рта капала темная слюна пополам с кровью. – Остался только он.

Он поднял уцелевшую правую руку и перевел мутный взгляд на левую, объятую судорогами. Чтобы стереть эту мерзость с лица земли, обычного меча недостаточно. Бальмунг? Каладболг? Нет. Нужна разрушительная мощь божественного уровня. Священный меч, обращенный во тьму, клинок, которым владела его слуга до самого конца.

Экскалибур Морган.

Широ стиснул зубы так, что послышался хруст эмали.

– Проек... цию... – выдавил он.

Слова застряли в гортани. Стоит только запустить анализ структуры, пропустить через нервы чудовищный объем концептуального света, и цепи замкнет окончательно. Тело взорвется лезвиями изнутри. Это будет конец. Полный, безоговорочный финал для Эмии Широ.

Он снова взглянул на свою изуродованную руку.

– А тебя... это точно устраивает? – тихо спросил он сам себя, обращаясь то ли к тени Арчера в глубине угасающего разума, то ли к собственному отражению, растаявшему в темноте.

Он ведь помнил. Из обрывочных видений будущего, из чужих воспоминаний, въевшихся в плоть, он знал: эта проекция станет последней. Мечи уже прорастали сквозь ключицу. Одно маленькое лезвие пробило щеку изнутри, наполнив рот металлическим вкусом. Еще секунда – и рассудок растворится в стали.

Широ закрыл глаза, собирая последние крохи воли, чтобы произнести спусковую фразу. Триггер. Вспышка. Конец.

– Нет. Ты, Широ, не умрешь.

Голос прозвучал чисто, звонко, разрезая затхлый смрад пещеры подобно серебряному колокольчику.

Широ вздрогнул. Из-за спины донесся размеренный, тихий цокот женских туфелек по камню. Слишком легкий шаг для призрака. Слишком спокойный для этого филиала ада.

Превозмогая чудовищную тяжесть в затылке, он медленно, дюйм за дюймом, повернул голову.

Мимо него, ступая по залитым скверной плитам, шла маленькая фигура. На ней было длинное, ослепительно белое ритуальное одеяние – Покров Небес, артефакт семьи Айнцберн, мерцающий чистейшим перламутром. Золотистые узоры на ткани мягко пульсировали, отгоняя тьму Грааля.

– Врата... я возьму на себя, – спокойно произнесла Илиясвиль.

Она остановилась у края провала, глядя вниз, на копошащееся зло, словно на безобидных насекомых. Затем медленно обернулась. Ее глаза были закрыты, но на фарфоровом личике играла безмятежная, печальная полуулыбка.

– Скажи... ты хочешь жить? – спросила она, наклонив голову набок. – Кем бы ты ни стал? В какой бы форме ни воплотился?..

Она распахнула веки. Огромные, рубиново-красные глаза смотрели прямо в его разорванную душу – ласково, без тени страха.

– Хочешь жить дальше, Широ?

– Нет... – простонал он, делая неверный шаг вперед и чуть не падая на колени. Из рассеченного плеча брызнула кровь. – Не смей. Я... сам. Я сам разберусь... с ним. Заберу его... на тот свет...

Каждое слово давалось с нечеловеческой мукой. Он должен был стать мечом. Меч не просит пощады, меч не прячется за чужие спины, меч разрубает узел ценой собственного лезвия!

Илия лишь кротко смотрела на него. В ее взгляде не было упрека, только бездонная нежность, какой не бывает у младших сестер.

– Хочешь жить? – повторила она, словно не слыша его пререканий.

Широ замер. Образы пронеслись перед внутренним взором: теплое солнце на деревянной веранде дома, запах жареной рыбы и соевого соуса, смущенный румянец Сакуры, резкий, но такой родной голос Тосаки, тихий шелест ветра в кронах деревьев Фуюки. Жизнь. Простая, хрупкая, глупая человеческая жизнь, от которой он так усердно пытался отказаться ради идеала приемного отца.

Плечи его задрожали. Слезы, жгучие и прозрачные, проложили дорожки по закопченному, окровавленному лицу, смывая пыль и ржавчину.

– Хочу... – сорвался он на отчаянный, надрывный крик, сжимая кулаки до побелевших костяшек. – Конечно... я хочу жить!..

– Это хорошо, – прошептала Илия.

Она повернулась к бездне спиной и сделала шаг назад – прямо в пустоту. Но не упала. Воздух вокруг нее сгустился, превращаясь в сияющую паутину из тончайших нитей света.

– Не надо, Илия!.. – Широ протянул к ней правую руку, спотыкаясь о выпирающие из пола каменные обломки. – Вернись!..

– Я покажу тебе чудо, – ее голос звучал уже отовсюду, отражаясь от сводов каверны, как хор невидимых ангелов. – Ты глазам своим не поверишь. Ведь, что ни говори... это будет Истинная Магия.

Позади нее распахнулись колоссальные врата – не черные проломы порчи, а чистейший, первозданный исток Третьей Магии, Прикосновения Небес. Золотой свет хлынул волной, растворяя липкую копоть Ангра-Майнью, сжигая его до самых корней, очищая саму концепцию скверны.

– Мне это... не надо! Пожалуйста! – кричал Широ, чувствуя, как по щекам текут слезы бессилия. Память угасала, клинки Арчера стирали его личность, выжигая воспоминания одно за другим. – Пожалуйста, вернись!.. Проклятье!.. Имя!.. Я забываю твое имя!..

Илия посмотрела на него в последний раз. В ее взгляде блеснула неизмеримая печаль вечности.

– Старших ведь всегда защищают, да?

– Илия... – всхлипнул он, протягивая окровавленные пальцы, пытаясь ухватиться хоть за край ее белого платья.

– Да, – улыбнулась девочка, и эта улыбка была самой прекрасной из всех, что он видел в своей короткой, полной боли жизни. – А я – старшая сестра. А значит... должна защитить братика.

– Илия-а-а-а!

Врата схлопнулись. Силуэт девочки растворился в ослепительном сгустке энергии. Там, внутри пречистого света, она шагнула навстречу знакомой женской фигуре с такими же серебряными волосами, утонула в теплых материнских объятиях и растаяла, исполнив свое предназначение.

А снаружи разверзся первозданный катарсис.

Великий Грааль забился в предсмертных конвульсиях. Материализация души – великое таинство Юстиции фон Айнцберн – развернулась в полную силу, перекраивая саму реальность. Черный зародыш зла распался на атомы, закричав беззвучным криком тысячи проклятий, и исчез, не успев родиться.

Каменное плато под ногами Широ раскололось на тысячи осколков. Сила, не принадлежащая физическому миру, подхватила его разваливающееся на части тело. Мечи, торчавшие из ран, начали плавиться, превращаясь в потоки чистого света. Реальность вокруг него вывернулась наизнанку, пространство разорвалось, обнажая бездонную синеву межмирового вакуума, и Эмия Широ провалился в небытие.

---

Штат Калифорния. Город Кристальная Пещера. Здание мэрии. 19:00.

Джанет Неттлз потерла переносицу и с тяжелым вздохом откинулась на спинку массивного дубового кресла.

Кабинет пах полиролью, старыми бумагами и легким ароматом жасминового чая, который она заварила полчаса назад, но так и не успела выпить. Прошло всего ничего с тех пор, как она одержала неожиданную победу на выборах и официально вступила в должность мэра Кристальной Пещеры. Городок встретил ее... мягко говоря, прохладно.

Особенно шериф Бронсон Стоун. Этот самовлюбленный индюк в ковбойской шляпе при первой же встрече прозрачно намекнул, что женщинам место на кухне, а не в кресле градоначальника, и что «настоящие дела» в Кристальной Пещере решаются крепким мужским словом и наручниками. Бывший мэр, Фред Джонс-старший, оставил после себя такое чудовищное наследство из махинаций, странных контрактов и заброшенных социальных проектов, что у Джанет порой опускались руки. Бюджет трещал по швам. Больница города напоминала декорацию к фильму ужасов тридцатых годов – Джонс-старший предпочитал вкладывать деньги в туристические ловушки и бутафорские «пещеры с призраками», нежели в закупку нового рентгеновского аппарата или расширение штата скорой помощи.

Но Джанет не привыкла пасовать перед трудностями. Бывший офицер ВВС США, она провела на военных базах достаточно времени, чтобы научиться держать удар и наводить порядок там, где до нее царил хаос.

– Ничего, Стоун, – негромко пробормотала она себе под нос, поправляя строгий темно-синий жакет. – Ты у меня еще по струнке ходить будешь.

Внезапно тишину вечернего здания разорвал звук, совершенно не вписывавшийся в привычную акустику мэрии.

Это не было похоже на шаги или стук в дверь. Сначала воздух в приемной за стеной тонко, пронзительно зазвенел, словно кто-то ударил по хрустальному бокалу, затем последовал глухой электрический треск, запахло грозой и озоном – и грохот. Грохот дерева, разлетающегося в щепки, сопровождаемый глухим ударом тяжелого тела об пол.

Джанет среагировала мгновенно. Армейские рефлексы сработали прежде, чем включился бюрократический аппарат мышления: она распахнула верхний ящик стола, нащупала табельный «Глок-19», сняла его с предохранителя и мягкой, бесшумной походкой направилась к двери в приемную.

– Кто здесь? Выходите с поднятыми руками! – скомандовала она, распахивая дверь и держа пистолет наготове на уровне груди.

Ответа не последовало. В полутемной приемной, освещенной лишь уличными фонарями сквозь жалюзи, висела густая пыль. В воздухе отчетливо пахло не просто гарью, а жженым металлом и свежей кровью.

Джанет опустила оружие, и ее глаза расширились от шока.

Журнальный столик из красного дерева, стоявший посреди комнаты, был разбит в щепы, словно на него с высоты пяти метров сбросили мешок с песком. А прямо на обломках, неестественно подогнув ноги, лежал человек.

Подросток. Мальчишка лет шестнадцати или семнадцати.

– Боже всемогущий... – выдохнула Джанет, моментально убирая пистолет в кобуру на поясе и бросаясь к нему на колени.

Парень был в ужасающем состоянии. Его одежда – простая белая футболка с синими рукавами и джинсы – была буквально искромсана в лохмотья, пропитана запекшейся и свежей кровью. Рыжие волосы спутались от грязи и пота. Но хуже всего выглядели раны: по всему телу, на плечах, груди, бедрах зияли глубокие, рваные порезы, словно его терзали сотнями лезвий. Левая рука от запястья до самого предплечья была намертво замотана какими-то полусгоревшими алыми тряпками, сквозь которые проступали темные бурые пятна.

Джанет немедленно прижала пальцы к его сонной артерии. Пульс был. Слабый, аритмичный, нитевидный, но удивительно упрямый. Он дышал – сдавленно, с хрипом, но дышал сам.

– Так, парень, держись. Держись, слышишь меня? – пробормотала она, включая армейский протокол первой помощи.

Звонить в скорую? Джанет стиснула зубы. В городском госпитале Кристальной Пещеры на дежурстве сейчас была ровно одна бригада скорой помощи, и та, судя по вечерней сводке, уехала на вызов в пригород к очередному полоумному, утверждавшему, что его атаковал болотный монстр. Они будут ехать сорок минут. Парень истечет кровью за десять.

Схватив его под мышки, Джанет с усилием поволокла подростка к длинному кожаному дивану у стены. Он оказался неожиданно тяжелым – не за счет жира, а из-за плотных, жилистых мышц, сухих и натренированных, словно у гимнаста или профессионального легкоатлета.

Уложив его на диван, мэр метнулась в свой кабинет, сорвала со стены армейскую аптечку первой помощи, прихватила бутыль с антисептиком, ножницы и стопку чистых полотенец.

Следующие полчаса слились в непрерывную, лихорадочную работу. Джанет срезала с парня остатки окровавленной футболки, готовясь увидеть страшные открытые переломы или фонтанирующие артерии, но то, что предстало ее взору, заставило ее замереть с занесенными ножницами.

Раны были глубокими, но... они не кровоточили так, как должны были. Более того, прямо на ее глазах края некоторых мелких порезов затягивались тонкой пленкой, будто под кожей мерцали слабые, золотистые искорки.

– Что за чертовщина?.. – прошептала она, моргнув. Искорки пропали. Джанет потрясла головой, списав это на усталость и плохое освещение. – Соберись, Неттлз. Ты на службе.

Она методично промыла антисептиком страшные рваные раны на его ребрах и ключице. Когда она потянулась к алой ткани на левой руке, пальцы парня внезапно дернулись, сжавшись в кулак с такой нечеловеческой силой, что кожа на костяшках побелела. Джанет замерла. Осторожно приподняв край лохмотьев, она увидела сплошной массив плотных хирургических швов и старых шрамов, но активного кровотечения там не было. Решив не тревожить явно зафиксированную кем-то травму конечности, она плотно забинтовала руку поверх ткани чистым эластичным бинтом.

Обработав все видимые повреждения, наложив тугие повязки и вколов подростку ударную дозу противошокового и антибиотиков из своего армейского запаса, Джанет без сил опустилась на журнальный столик напротив дивана. Лоб ее покрылся испариной.

Она проверила температуру парня тыльной стороной ладони: горячий, но не критично. Дыхание выровнялось, стало глубже и спокойнее.

Только теперь, когда непосредственная угроза жизни отступила, включился мозг следователя и градоначальника.

Откуда он взялся? Двери мэрии были заперты изнутри на электронный замок в шесть вечера. Окна закрыты, жалюзи опущены. Вентиляционные шахты в этом старом здании не вместили бы и ребенка, не говоря уже о крепком парне. Он словно свалился с потолка – в буквальном смысле. Но потолок был абсолютно цел.

Джанет подобрала с пола обрывки его джинсов, намереваясь выбросить их, но нащупала в уцелевшем заднем кармане что-то твердое.

Это был бумажник. Дешевый, потертый, промокший по краям, но сохранивший содержимое. Денег внутри почти не было – несколько странных медных и серебряных монет, а также пара бумажных купюр с иероглифами, в которых Джанет с трудом опознала японские иены. Но главное лежало в прозрачном пластиковом кармашке.

Пластиковая карточка. Студенческий билет.

С фотографии на нее смотрел тот самый юноша – с чуть нахмуренными бровями, упрямым