А

Стеклянные двери грандиозного особняка в пригороде Бостона открывались перед гостями с едва слышным шелестом, выпуская наружу мягкий свет и приглушённые звуки струнного квартета. Для большинства собравшихся здесь этот вечер был редкой возможностью укрепить связи, заключить многомиллионные сделки или хотя бы продемонстрировать новые бриллианты. Для двадцатидвухлетнего Чхве Субина это было сущее наказание.

Субин ненавидел подобные сборища всеми фибрами души. Будущий журналист, студент выпускного курса, он привык смотреть на мир через объектив честности, а здесь искренность ценилась меньше всего. В последний раз он появлялся на подобном приёме лет пять назад, будучи ещё семнадцатилетним подростком, и дал себе зарок больше никогда сюда не соваться. Но сегодня отказаться было невозможно.

– Субин-а, ты надо мной издеваешься? – дядя Хонсок, поправляя галстук-бабочку перед ростовым зеркалом в холле, посмотрел на племянника с немой мольбой во взгляде.

– Ты просил, чтобы я надел рубашку, – совершенно невозмутимо ответил Субин, расправляя воротник. – Я её надел.

Дядя только тяжело вздохнул, но в его глазах читалась бесконечная отцовская мягкость. Он сам сколотил огромное состояние, владел половиной логистических хабов на восточном побережье и был среди этой элиты фигурой почти монументальной. Но со своими близкими он всегда оставался просто любящим старшим, который когда-то взял на себя заботу о Субине и воспитывал его как родного сына. Он даже часто просил звать его просто отцом, но Субин из деликатности и особого уважения продолжал звать его дядей, вкладывая в это слово столько сыновней нежности, сколько не каждый родной ребёнок отдаёт родителям.

Впрочем, вид у Субина действительно выбивался из строгого дресс-кода «black tie». Высокий, широкоплечий, с густой копной непокорных тёмных волос, он категорически отказался от душного смокинга. Вместо этого на нём были идеального кроя тёмно-синие джинсы, простая белая футболка, свободная шёлковая сорочка цвета грозового неба, наброшенная поверх и не застёгнутая ни на одну пуговицу, и его любимые белоснежные кеды.

– Тебя ведь сожрут здешние дамы, – покачал головой дядя, пряча добрую улыбку в усах.

– Пусть попробуют, – хмыкнул Субин, а затем на его щеках проступили глубокие, невероятно обаятельные ямочки: из-за складок портьеры прямо к его ногам с радостным писком выкатился маленький трёхлетний комочек. – Правда, Сону? Мы же не дадим себя в обиду?

Малыш Сону, трёхлетний племянник, приходившийся Субину двоюродным братом по боковой линии, громко засмеялся и тут же обнял Субина за колени.

– Суби! Гулять! Музыка! – залепетал мальчик, тыча пухлым пальчиком в сторону залитого светом банкетного зала.

Ради этого малыша Субин, собственно, и согласился поехать. Сону был пугливым и капризным ребёнком, признававшим только узкий круг семьи. На чужих руках он заходился таким оглушительным плачем, что никакие няни не справлялись. И только с Субином мальчик чувствовал себя в абсолютной безопасности.

– Ладно, бунтарь, – сдался дядя, потрепав парня по плечу. – Держись рядом со мной. Нам нужно показаться Совету директоров и паре старых друзей. Потом я тебя отпущу.

– Договорились, – кивнул Субин и легко подхватил малыша на руки.

Первый час прошёл на удивление терпимо. Пока дядя вёл неспешные светские беседы с пожилыми магнатами, Субин развлекал ребёнка. Они рассматривали причудливые ледяные скульптуры, считали хрустальные подвески на огромных люстрах и прятались за высокими кадками с пальмами. Малыш счастливо болтал на своём полупонятном языке, звонко смеялся и ни на шаг не отпускал Субина. Когда какая-то разодетая в шелка светская львица попыталась потрепать мальчика за щёку со словами «какой ангелочек», Сону немедленно спрятал лицо на шее Субина и угрожающе захныкал.

– Простите, он не любит чужих, – с вежливой, но непроницаемой улыбкой отрезал Субин, инстинктивно прижимая малыша к себе крепче.

Он не собирался отдавать ребёнка ради фальшивой вежливости. Субин вообще всегда точно знал границы дозволенного и твёрдо отстаивал свои принципы. Он выбрал журналистику вопреки ожиданиям клана финансистов, одевался так, как было удобно ему, и жил собственной головой. Непоколебимая уверенность сквозила в каждом его жесте.

Однако уверенность эта куда-то испарилась ровно в тот момент, когда Сону, наконец утомившись от шума и впечатлений, сладко зевнул и уснул прямо у Субина на плече.

Мальчик уткнулся горячим носиком в изгиб шеи Субина, мерно сопя и сжимая в маленьком кулачке край его шёлковой сорочки. Субин осторожно поправил складки одежды, придерживая тяжёлую головку малыша широкой ладонью. Идти к выходу было нельзя: дядя Хонсок как раз направлялся к центру зала, увлекая Субина за собой в закрытую зону, где собрались представители так называемого высшего эшелона.

В мире больших денег существовала негласная градация: были просто богатые, а были те, чьи фамилии звучали шёпотом, словно государственные тайны. Дядя вёл его именно ко второй категории.

– Минхо! – дядя тепло поприветствовал пожилого джентльмена с безупречной военной выправкой. – Сколько лет!

– Хонсок, дорогой! – отозвался тот, а затем обернулся к стоящему рядом спутнику. – Познакомься, это мой сын. Богом, подойди к нам.

Субин поднял глаза и замер. В воздухе вокруг словно переменилось давление, а звуки музыки и светских разговоров отступили на задний план, превратившись в глухой белый шум.

Мужчине, который подошёл к ним, на вид было около тридцати двух. Высокий, подтянутый, с идеальной осанкой, он казался воплощением сдержанного благородства. На нём не было показного лоска: простые, но сшитые на заказ угольно-чёрные брюки и безупречно белая сорочка с расстёгнутой верхней пуговицей, открывающей изящную линию шеи. Но главным было не это.

Его лицо. Пак Богом обладал редкой, почти обезоруживающей красотой, в которой не было ни капли высокомерия. И когда его губы тронула мягкая, невероятно добрая улыбка, Субину на секунду показалось, что в душном кондиционированном зале повеяло весенним ветром.

– Добрый вечер, господин Чхве, – голос Богома был низким, бархатистым и удивительно тёплым. – Отец много рассказывал о вашем фонде.

– Богом, мальчик мой, ты стал совсем взрослым, – растроганно произнёс дядя Хонсок. – Слышал, ты недавно возглавил отделение детской кардиохирургии?

– Да, вернулся из Бостона окончательно, – кивнул Богом. В его взгляде светилась искренняя любовь к своему делу.

Субин смутно припомнил слухи, которые крутились в прессе. Семья Пак была легендарной: двое отцов, один из которых управлял крупнейшей сетью международных частных клиник, а второй держал под контролем треть гражданской авиации и несколько ключевых аэропортов страны. Сам Богом, будучи наследником невероятного состояния, в юности получил лицензию пилота и до сих пор иногда садился за штурвал, но настоящим его призванием стала медицина. В тридцать два года он уже считался гениальным хирургом, спасшим сотни детских жизней. Человек, о котором говорили с благоговением.

И сейчас этот человек смотрел прямо на Субина.

Их взгляды встретились. Глаза Богома были такими внимательными, глубокими и пронзительно нежными, что у Субина перехватило дыхание. Вся его обычная смелость, журналистская хватка и броня цинизма рассыпались в пыль за доли секунды. В груди что-то предательски оборвалось и ухнуло вниз.

– А это мой племянник, Субин, – спохватился дядя. – Будущая звезда мировой журналистики. И, как видишь, наш главный семейный спасатель.

– Приятно познакомиться, Субин-ши, – произнёс Богом, сделав шаг ближе.

– Здравствуйте, – сдавленно ответил Субин.

Слово прозвучало слишком тихо, почти хрипло. Субин почувствовал, как к щекам приливает предательское тепло. Он попытался выпрямиться, но спящий Сону качнулся, и Субину пришлось поспешно перехватить ребёнка поудобнее, слегка поморщившись: трёхлетний малыш весил прилично, а держать его на весу больше часа было нелегкой задачей даже для тренированных рук.

Богом мгновенно уловил это движение. Его тёмные глаза потеплели ещё сильнее.

– Ему очень уютно с вами, – негромко заметил он, не сводя взгляда с Субина. – Дети невероятно чутко реагируют на искреннюю доброту. Их невозможно обмануть дорогими костюмами или громкими словами.

– Он просто… привык ко мне, – пробормотал Субин, отчаянно пытаясь вернуть контроль над собственным голосом. – На чужих руках он бы устроил скандал на весь приём.

– Вы держите его очень правильно, – Богом подошёл ещё на полшага. От него пахло морозным воздухом, лёгким древесным парфюмом и чем-то неуловимо чистым, почти медицинским. – Но ваши плечи перенапряжены. Мышцы сведёт через двадцать минут, если вы не смените позу.

Прежде чем Субин успел что-либо осознать, тёплые, уверенные пальцы Богома коснулись его руки, бережно поправляя локоть мальчика, а затем мягко скользнули по предплечью самого Субина, направляя вес ребёнка ближе к груди.

Прикосновение было профессиональным, чутким и в то же время обожгло так, словно к коже прижали раскалённый металл. Субин вздрогнул. Сердце заколотилось о рёбра с оглушительной силой.

Богом убрал руку, но не отступил назад. На его лице появилась мягкая, лукавая полуулыбка, обнажившая ровные зубы.

– Так легче? – спросил он, заглядывая Субину прямо в глаза.

– Да, – выдохнул Субин, чувствуя себя абсолютно беспомощным. – Спасибо, сонбэним.

– Можно просто Богом-хён, – тихо поправил мужчина, и в его голосе прозвучала такая интимная теплота, будто они находились не посреди шумного зала среди сотен чужих людей, а в тихой, залитой лунным светом комнате. – И, кстати… ваши кеды. Они великолепны. Пожалуй, лучшая обувь на этом вечере. Я бы с удовольствием сменил свои оксфорды на что-то подобное.

Субин не выдержал и коротко рассмеялся, опуская взгляд на свои белые кроссовки. Смех снял наваждение, и на его щеках снова расцвели глубокие ямочки.

Богом замер, заворожённо наблюдая за этой переменой. Его взгляд скользнул по ямочке на щеке Субина, задержался на пухлых губах и снова вернулся к глазам. В этом взгляде больше не было дежурной светской вежливости – там читался неподдельный, глубокий мужской интерес, от которого у Субина по спине пробежали мурашки.

– Неужели знаменитый доктор Пак нарушил бы дресс-код? – с лёгким вызовом спросил Субин, возвращая крупицы своей привычной дерзости.

– Ради хорошей компании? – Богом склонил голову к плечу, и его улыбка стала ещё нежнее. – Не задумываясь ни на секунду.

Старшие в этот момент увлечённо спорили о котировках акций, совершенно не замечая того безмолвного электричества, что искрило между младшими. Сону во сне тихонько вздохнул, теснее прижимаясь к Субину, и Богом невольно протянул руку, невесомо, кончиками пальцев погладив мальчика по мягким волосикам на затылке. При этом его запястье едва ощутимо задело ключицу Субина, скрытую под футболкой.

Субин затаил дыхание. Вся его привычная уверенность в себе, всё понимание того, как устроен мир и чего он хочет от жизни, внезапно треснули по швам. Перед ним стоял человек, который перевернул его внутреннее равновесие всего за несколько фраз и пару взглядов. Человек из совершенно другого круга, старше, опытнее, невыносимо притягательный.

– Субин-а, – позвал дядя, наконец оборачиваясь к ним. – Мы с господином Паком отойдём в библиотеку подписать пару бумаг. Ты дождёшься меня здесь?

Субин открыл было рот, чтобы сказать, что поедет домой на такси прямо сейчас, пока не потерял голову окончательно, но Богом мягко перебил его.

– Отец, идите, – спокойно произнёс хирург, не отводя глаз от Субина. – Я побуду здесь. На террасе сейчас очень тихо и прохладно, малышу там будет легче спать, а в зале слишком душно. Я провожу Субина.

Дядя Хонсок с благодарностью кивнул, абсолютно уверенный в надёжности молодого врача.

– Спасибо, Богом. Субин, я быстро.

Когда старшие скрылись за двойными дверями приватной зоны, Богом повернулся к Субину и сделал приглашающий жест в сторону распахнутых стеклянных дверей, ведущих в залитый ночной прохладой сад.

– Пойдёмте? – тихо предложил он. – Я помогу вам донести Сону, если вы устали. Но почему-то мне кажется, что вы никому его не отдадите.

– Не отдам, – подтвердил Субин, и его голос снова обрёл твёрдость, хотя внутри всё дрожало от сладкого, пугающего предвкушения. – Он доверяет только мне.

– Это редкий дар – уметь вызывать такое безоговорочное доверие, – Богом поравнялся с ним, их плечи почти соприкасались при каждом шаге. Мужчина бросил на Субина тёплый, согревающий взгляд. – Надеюсь, когда-нибудь и я смогу заслужить хотя бы малую его часть.

Субин ничего не ответил. Они вышли на широкую мраморную террасу, где шумели кроны старых кленов и пахло осенней свежестью. Впереди была целая ночь, и Субин впервые в жизни поймал себя на мысли, что совершенно не хочет, чтобы этот вечер заканчивался.