Мы живые

Липкая, удушливая духота округа Нокс пробиралась под одежду ещё до того, как солнце успевало подняться над верхушками сосен. Воздух в спальне чужого двухэтажного дома на окраине Малдро пах дешёвым лавандовым освежителем и застарелым потом.

Моше Браунинг распахнул глаза и сразу же замер, боясь сделать даже вдох.

Первая мысль любого взломщика со стажем всегда одна и та же: легавые. Моше лежал на велюровом диване в гостиной, вцепившись пальцами в край чужого пледа, и судорожно вслушивался в пространство. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Он осторожно перевёл дух, чувствуя, как тёмная кожа на лбу покрывается холодной испариной.

Тишина.

Не было слышно ни завывания полицейских сирен, ни скрипа гравия под колёсами патрульных машин, ни яростного собачьего лая. Вообще ничего. За окном не гудело шоссе, по которому каждое утро дальнобойщики везли грузы в сторону Луисвилля. Город словно вымерз посреди раскалённого июльского утра.

– Чёрт... – едва слышно прошептал Моше, приподнимаясь на локтях. – Только не облава. Пожалуйста, Господи, только не облава.

Он медленно опустил босые ноги на пушистый ковёр. Вчера вечером этот дом казался лёгкой добычей: хозяева явно уехали в спешке, оставив открытой форточку на кухне. Моше влез внутрь, рассчитывая поживиться драгоценностями или наличкой, но нашёл лишь разбросанные вещи, растоптанные детские игрушки и странные бурые пятна на крыльце, которые в сумерках принял за пролитую краску. Усталость свалила его с ног быстрее, чем жадность заставила обшарить шкафы.

Моше подобрался к окну, пригнувшись ниже подоконника, словно за стеклом сидел снайпер. Осторожно, двумя пальцами, он отодвинул край тяжёлой портьеры и выглянул наружу.

Солнечный свет резанул по глазам. На противоположной стороне улицы, прямо на аккуратно подстриженном газоне мистера Хендерсона, стоял человек. Он покачивался из стороны в сторону, словно мертвецки пьяный, уронив голову на грудь. Его серая рубашка была разорвана на лоскуты, а из горла свисало нечто тёмное, привлекавшее рой жирных зелёных мух.

Внезапно человек дёрнулся. Он медленно поднял голову, и Моше отшатнулся от окна, прижавшись спиной к стене и зажимая рот обеими руками.

Лица у человека почти не было. Нижняя челюсть свисала на лоскутах почерневшей кожи, а мутные бельма глаз бессмысленно буравили раскалённый асфальт. На подъездной дорожке лежала женщина в домашнем халате. Вернее, то, что от неё осталось после того, как кто-то методично и жадно выпотрошил её грудную клетку.

Моше сполз по обоям на пол, поджав колени к подбородку. Его затрясло мелкой, постыдной дрожью. Профессиональная гордость форточника, умение открывать штифтовые замки за сорок секунд, пружинистая походка – всё это испарилось в одну секунду.

– Нет-нет-нет, – бормотал он, судорожно оглядываясь в поисках своего рюкзака. – Это не по моей части. Я просто беру то, что плохо лежит. Я не подписывался на это дерьмо...

В глубине дома что-то глухо стукнуло. Моше вжался в угол, лихорадочно шаря рукой по полу, пока пальцы не сомкнулись на рукояти верного ломика-гвоздодёра. Холодный металл немного охладил панику, но стук повторился – в дверь ванной на втором этаже кто-то настойчиво и ритмично скребся.

---

В трейлерном парке на юго-западе округа утро началось с запаха горелого пластика и омерзительной тишины.

Рене Стайт резко села на узкой койке, отбросив тонкую простыню. Голова раскалывалась так, будто вчера вечером она в одиночку прикончила ящик дешёвого бурбона, хотя на самом деле она просто отпахала четырнадцатичасовую смену у фритюрницы в «Спиффо».

– Твою мать... – прохрипела она, проводя ладонью по коротко остриженным, всклокоченным волосам. – Будильник. Гребаный кусок дешёвого пластика.

Она взглянула на электронные часы на тумбочке. Табло было мёртвым. Электричество отключили.

Рене выругалась громче и витиеватое, поминая недобрым словом коммунальные службы, тупоголового менеджера Боба, который обязательно оштрафует её за опоздание, и всю патриархальную систему штата Кентукки, вынуждающую женщин гробить молодость за пять баксов в час плюс объедки картошки фри.

Она натянула вылинявшие джинсы, сунула ноги в стоптанные кеды и подошла к маленькому холодильнику. Внутри было тепло, а вскрытый пакет молока уже вздулся и вонял кислятиной.

– Прекрасно. Просто великолепный день для борьбы за права трудящихся, – саркастично бросила она пустому трейлеру.

Рене подошла к крошечному радиоприёмнику на батарейках и щёлкнула тумблером, надеясь поймать местную волну и узнать, какого чёрта выключили свет. Из динамика донеслось лишь глухое, непрерывное шипение белого шума. Она крутанула колесо настройки. Статика, снова статика... и вдруг сквозь треск пробился механический, монотонный женский голос автоматической системы оповещения:

«...введён санитарный кордон. Повторяем: оставайтесь в своих домах. Не вступайте в контакт с лицами, проявляющими признаки агрессии или дезориентации. Вооружённые силы США обеспечивают безопасность внешнего периметра...»

– Кордон? – Рене нахмурилась, выключила приёмник и распахнула хлипкую пластиковую жалюзи. – Какой ещё к чёрту кордон?

То, что открылось её взору, заставило циничный сарказм застрять у неё в горле.

Узкая дорожка между рядами трейлеров была залита кровью. Возле ржавого пикапа соседей стоял старый Билл – мерзкий шовинист с прицепа номер четыре, который вечно отпускал сальные шуточки по поводу её фигуры. Но сейчас Билл ни с кем не шутил. Он сидел на корточках прямо на пыльной земле и с чавканьем вгрызался в плечо своей жены, Мэри. Мэри не кричала. Её остекленевшие глаза смотрели в бледно-голубое небо, а ноги в розовых тапочках бессильно дергались в конвульсиях.

Рене почувствовала, как к горлу подступает едкая волна тошноты. Она зажала рот ладонью, пятясь от окна.

– Нет, Билл, ты всегда был ублюдком, – выдохнула она, чувствуя, как бешеный страх мгновенно переплавляется в ярость, – но это... это уже за гранью любого дерьма.

Она бросилась к кухонному закутку. Паника туманила разум, но привычка полагаться только на себя, выработанная годами жизни в неблагополучных кварталах, взяла верх. Рене схватила со стола тяжёлую чугунную сковороду – надёжную, увесистую, способную проломить череп любому ублюдку, независимо от его пола и биологического состояния. Затем её взгляд упал на длинный разделочный нож с зазубренным лезвием.

– Попробуй сунься сюда, скотина, – прошептала Рене сквозь стиснутые зубы, крепче сжимая сковороду так, что побелели костяшки пальцев. – Я тебе устрою эмансипацию прямо в лоб.

Снаружи раздался пронзительный женский вопль, который оборвался булькающим хрипом. Мир рушился прямо за тонкими жестяными стенами её жилища, и Рене впервые в жизни поняла, что привычные правила больше не действуют. Больше не было ни законов, ни полиции, ни зарплаты. Было только мясо и те, кто хотел его сожрать.

---

В приходской церкви Святого Луки на окраине Роузвуда утро пахло ладаном, старым деревом и восковыми свечами. Но сквозь эти привычные, умиротворяющие ароматы пробивалось нечто иное – тяжёлый, сладковатый запах тления, от которого щемило в носу.

Падре Ремингтон очнулся от кошмара на узкой койке в своей скромной келье при церкви. Ему снилось пламя, пожирающее нивы Кентукки, и безликие толпы, бредущие во тьме с разверзнутыми ртами.

Святой отец тяжело поднялся, кряхтя от боли в пояснице. Ему было далеко за пятьдесят, седина полностью выбелила его виски, а глубокие морщины на лице напоминали трещины на иссохшей от засухи земле. Он привычным жестом надел колоратку, поправил чёрную сутану и опустился на колени перед деревянным распятием, висевшим на стене.

– Отче наш, иже еси на небесех... – начал он твёрдым, низким голосом, но запнулся.

Колокол. Часы на колокольне должны были пробить семь утра ещё полчаса назад. Старый звонарь Томас никогда не опаздывал. Даже когда у него обострялся артрит, он всегда приходил вовремя, чтобы разбудить округу к утренней мессе.

Падре встал с колен, ощущая странную тяжесть в груди. Не дурное предчувствие – скорее уверенность в том, что нить времён надломилась.

Он вышел из кельи и прошёл по каменному коридору в главный неф церкви. Солнечные лучи пробивались сквозь цветные витражи, окрашивая пустые ряды дубовых скамей в кроваво-красные и сапфировые тона. Здесь царила благоговейная тишина, но воздух казался неестественно плотным.

Главные двери храма были приоткрыты. На ступенях лежала тень.

– Томас? – позвал священник, ускоряя шаг. – Сын мой, ты опоздал к заутрене. Что-то случилось с твоей сестрой?

Ответа не последовало. Ремингтон подошёл к тяжёлым дубовым створкам и толкнул одну из них. Петли жалобно скрипнули.

На церковном дворе, среди аккуратных надгробий старого кладбища, бродили люди. Их было не меньше дюжины. Местные фермеры, почтальон, молодая аптекарша мисс Клэр... Они двигались медленно, сомнамбулически волоча ноги по гравию. Лицо мистера Эбернати, владельца местного продуктового магазина, было залито запёкшейся кровью, а левая рука безжизненно висела, вывернутая под неестественным углом.

– Боже всемогущий... – прошептал падре, невольно прижав руку к серебряному кресту на груди. – Что за мор поразил вас?

На звук его голоса головы людей на кладбище синхронно повернулись.

Ремингтон встретился взглядом с мисс Клэр. Девушка, которую он крестил ещё младенцем и которая пела в церковном хоре чистым, ангельским сопрано, оскалилась. Её зубы были перепачканы сырым мясом, а из горла вырвался низкий, утробный хрип, в котором не осталось ни капли человеческого.

Она сделала шаг к ступенькам церкви. Остальные двинулись следом, словно повинуясь единому, чудовищному импульсу.

– Остановитесь! – зычно крикнул священник, выставив вперёд распятие. В его голосе зазвенела привычная пастырская властность. – Именем Господа нашего, опомнитесь! Вразумитесь!

Мертвецы не остановились. Они не ведали ни страха божьего, ни раскаяния. Для них он был лишь тёплым телом, источником плоти и крови.

Падре Ремингтон медленно отступил назад, в спасительную прохладу нефа. В его душе не было слепого ужаса, сковавшего Моше, не было и яростной агрессии, вспыхнувшей в Рене. Там была лишь глубокая, бездонная скорбь. Он читал Откровение Иоанна Богослова сотни раз, но никогда не думал, что чаша гнева Господня прольётся прямо здесь, среди кукурузных полей и сосновых лесов Кентукки.

– «И смерть побежит от них...» – тихо процитировал он Писание, захлопывая тяжёлые дубовые двери прямо перед носом приближающейся толпы.

Бум!

Первое тело с глухим стуком врезалось в дерево с той стороны. Затем последовали десятки ударов, царапанье ногтей по вековому дубу и ненасытный, коллективный вой тех, кто больше не имел права называться живыми.

Ремингтон опустил тяжёлый кованый засов на место. Двери пока выдержат. Но надолго ли?

Священник повернулся и окинул взглядом тихий храм. Спасения извне не было – радио в его кабинете молчало со вчерашнего вечера, а телефонная линия была мертва. Он подошёл к алтарю, опустился на колени и заглянул под расшитое золотом покрывало. Там, в специальном тайнике, лежал не молитвенник.

Там лежало старое помповое ружьё двенадцатого калибра, оставшееся со времён его бурной молодости, проведённой во Вьетнаме, до того, как он принял сан. Рядом лежала коробка с патронами, покрытая тонким слоем пыли.

– Прости меня, Господи, – произнёс Ремингтон, беря в руки тяжёлый воронёный ствол. Пальцы безошибочно вспомнили холодную сталь затвора. – Но, кажется, твоим агнцам сегодня понадобятся не молитвы, а пастырь с мечом.

Он загнал первый патрон в патронник с громким, хищным щелчком, который эхом раскатился под сводами церкви.

День только начинался. И в этом новом дне каждый из них – вор, бунтарка и священник – должен был научиться главному правилу нового мира: мёртвые восстали, а живым придётся драться за каждый свой вздох.