Мы живые

Дождь в округе Нокс падал свинцовыми, жирными каплями, пахнущими гнилью и бензином. Моше Браунинг замер в тени водонапорной башни, прижав спину к холодным влажным кирпичам. Военная куртка промокла насквозь, но он даже не вздрогнул. Армия научила его не обращать внимания на сырость в окопе; тюрьма и ремесло взломщика научили растворяться в этой сырости без остатка.

В двадцати шагах от него, посреди грязевого месива, блуждал один из них. Бывший почтальон, судя по изодранной синей рубашке. Нижняя челюсть твари свисала на лоскуте кожи, а молочно-белые глаза безучастно смотрели в серое небо Малдро.

Моше выдохнул сквозь зубы. В руке он сжимал увесистый строительный лом. Слишком много шума поднимает огнестрел. Даже один выстрел из сраного револьвера способен собрать сюда половину округа.

Шаг. Еще один. Мягкая армейская подошва бесшумно вдавилась в мокрую траву.

Тварь дернулась, но поздно. Моше шагнул из слепой зоны, левой рукой жестко зафиксировал плечо мертвеца, а острие лома вогнал снизу вверх, под затылочную кость. Раздался глухой хруст, словно лопнул перезрелый арбуз. Тело обмякло. Моше плавно опустил труп в лужу, не позволив ему шлепнуться со звуком, и тут же присел, сканируя взглядом заброшенную парковку.

Чисто. Только шелест дождя по жестяным крышам да далекий, заунывный стон со стороны шоссе Дикси.

Пожарная часть Малдро высилась впереди тусклым красно-кирпичным утесом. Небольшое двухэтажное здание с двумя гаражными боксами казалось неприступной крепостью по сравнению с фанерными домиками пригорода. Окна первого этажа были наглухо заколочены толстыми сосновыми досками, снятыми с местного строительного склада. Настоящая берлога для тех, кто не хочет, чтобы их сожрали заживо во сне.

Моше перебежал асфальтированный подъезд, в три прыжка одолел металлические ступени запасного выхода и замер у тяжелой стальной двери.

Пальцы выбили условный ритм: три быстрых удара по металлу, короткая пауза, два тяжелых, один легкий.

За дверью что-то зашуршало, щелкнул тяжелый засов, и створка приоткрылась ровно настолько, чтобы из щели сверкнуло дуло двустволки, а следом показались прищуренные серые глаза.

– Свои, Рене. Опусти ствол, ради всего святого, – прошептал Моше.

– Заходи живее, Браунинг, пока сквозняком не нанесло вонь, – так же шепотом отозвалась женщина.

Моше протиснулся внутрь, и тяжелый засов немедленно встал на место.

---

Рене Стайт не собиралась извиняться за направленное оружие. В этом новом, сошедшем с ума мире вежливость умерла первой, причем в страшных конвульсиях, а те, кто пытался вести себя как благородные леди или галантные джентльмены, теперь гнили вдоль обочин.

Она опустила старое ружье на рабочий верстак и скрестила руки на груди, оценивающе оглядывая вернувшегося Моше.

– Ты задержался на сорок минут, – бросила она без злобы, но с той холодной интонацией, какую обычно приберегала для похотливых дальнобойщиков в закусочной у дороги, когда те требовали «улыбнуться ради чаевых».

– На шоссе столпилась группа, голов в двадцать, – Моше устало скинул с плеч тяжелый туристский рюкзак, и тот с глухим металлическим звоном опустился на бетонный пол. – Пришлось обходить через лесопилку.

– Нашел что-нибудь полезное, или опять таскал доски для нашего праведника?

– И то, и другое. Консервы из кладовой жилого дома. Бобы, тунец, пара банок консервированных персиков. И коробку саморезов.

Рене усмехнулась одними уголками губ. Консервы – это была ее епархия.

До того, как ожившие покойники начали выламывать двери, Рене работала за грилем в местной забегаловке по двенадцать часов в смену. Хозяин заведения считал ее просто девкой у фритюра, но Рене знала о еде всё. Она знала, как заставить дешевую солонину таять во рту, как соединить дикий чеснок с соевым соусом, чтобы перебить привкус залежалого жира, и как накормить троих взрослых людей на суточный паек одного ребенка, не потеряв ни калории. Мужчины любили рассуждать о великих стратегиях выживания, но когда дело доходило до быта, они беспомощно смотрели на консервную банку без открывашки.

Она вернулась к импровизированной кухне, разбитой прямо в углу гаража, неподалеку от пожарной машины. На переносной газовой горелке слабо шипела чугунная сковорода. Электричество в городе сдохло еще три дня назад, вода из-под крана текла ржавой струйкой, но Рене умудрялась творить чудеса из ничего.

Она ловко подцепила армейским ножом крышку банки с ветчиной. Запахло солью, специями и обработанным мясом. Добавив к ветчине консервированную кукурузу, горсть сушеного орегано, найденного в шкафчике диспетчера, и остатки вчерашней фасоли, Рене перемешала смесь деревянной лопаткой. Простой, но густой и плотный дух горячей еды тут же начал вытеснять из гаража запахи сырости, оружейного масла и безнадеги.

– Еда будет через десять минут, – сказала Рене, не оборачиваясь. – Иди умойся, пока в баке есть дождевая вода. От тебя разит улицей.

– Есть, мэм, – хмыкнул Моше. Он уважал ее хватку. В армии таких звали становыми хребтами взвода: они не лезли в герои, но без них все сдохли бы от дизентерии и голода на третьи сутки.

В дальнем конце гаража, где под светом керосиновой лампы стоял верстак для ремонта пожарных шлангов, раздался сухой металлический щелчок.

– Не поминай имени Господа всуе, сын мой, когда говоришь о возвращении в дом, – раздался глубокий, густой бас, от которого, казалось, вибрировали металлические шкафчики вдоль стен.

Рене закатила глаза, но промолчала. Их святой отец снова взялся за проповедь.

---

Падре Ремингтон сидел на деревянном табурете, аккуратно протирая ветошью блестящий затвор револьвера тридцать восьмого калибра. Перед ним на чистой ветоши лежали разобранные детали помпового дробовика «Маверик», пара коробок с картечью и охотничий нож с широким тяжелым лезвием.

На падре все еще был черный воротник с белой пасторской вставкой, но рукава черной рубахи были закатаны до локтей, обнажая мощные предплечья. На правом предплечье синела старая, расплывшаяся татуировка с надписью «Memento Mori», а на костяшках левой руки читались бледные шрамы – память о молодости, проведенной на темных улицах южного Чикаго, задолго до того, как Ремингтон надел сутану и принял приход в сонном кентуккийском городке.

В прошлой жизни он ломал челюсти сборщикам долгов. В этой – он отпускал грехи тем, кто уже не мог говорить.

Кончиком охотничьего ножа Ремингтон мерно и методично вырезал на деревянном прикладе дробовика ровный католический крест. Стружка тонкими кольцами падала на бетон. Закончив крест, он взял пузырек с белой строительной эмалью, тонкую кисточку и аккуратно заполнил вырезанные канавки краской.

– Занимаешься порчей казенного инвентаря, святой отец? – спросил Моше, подходя ближе и стягивая мокрые перчатки.

Падре поднял на него тяжелый, пронзительный взгляд из-под кустистых седых бровей. В этих глазах не было безумия, но горела несокрушимая, гранитная убежденность.

– Это не инвентарь, Моше. Это орудие очищения.

– Это дробовик двенадцатого калибра, падре. Стреляет свинцом. Свинец дырявит гнилое мясо, вот и вся метафизика.

– Ты смотришь глазами солдата, сын мой, и видишь лишь плоть, пораженную мором, – Ремингтон аккуратно отложил нож и взял в руки патрон с картечью. На латунном донце каждого патрона иглой уже был нацарапан крошечный крестик. – Но это не мор. Это не вирус, о котором лепетали безбожные доктора по радио, пока эфир не захлебнулся кровью. Это разверзлась бездна. Дьявол выпустил своих легионеров, лишенных искры Божьей, дабы наказать род человеческий за гордыню.

– И поэтому вы крестите картечь? – Рене подошла к верстаку, неся три глубокие металлические миски, от которых валил густой пар. – Чтобы бесы вежливее падали?

– Чтобы свинец нес воздаяние, дочь моя, – спокойно ответил священник, даже не моргнув на ее язвительный тон. – Оружие без веры – лишь кусок железа, который в критический момент даст осечку от страха держащего его. Вера делает руку твердой.

– Руку твердой делает правильный хват и ежедневная чистка, – парировала Рене, ставя миски на свободный край верстака, подальше от оружейного масла. – Ешьте, теологи. Пока горячее. Если остынет – жир застынет коркой, придется грызть.

Моше не заставил просить себя дважды. Он придвинул ящик из-под инструментов, сел и с наслаждением вдохнул запах. Блюдо выглядело как мешанина из коричневого, желтого и зеленого, но вкус оказался потрясающим: острая ветчина, сладкая кукуруза и пряная фасоль идеально дополняли друг друга.

– Рене, если мы выберемся из этого дерьма, я открою для тебя ресторан в Луисвилле, – пробормотал Моше с набитым ртом.

– Если мы выберемся, Браунинг, я открою ресторан сама, на свои деньги, а тебя найму вышибалой, если будешь хорошо себя вести, – отрезала она, но в ее голосе проскользнула редкая, искренняя теплота.

Она села на капот пожарного пикапа, поджав ноги под себя, и принялась есть свою порцию медленно, смакуя каждую крошку.

Падре Ремингтон не притронулся к миске сразу. Он сложил свои огромные, узловатые ладони вместе, опустил голову и замер на добрых две минуты в неслышной молитве. Его губы беззвучно шевелились, повторяя древние латинские формулы экзорцизма, смешанные с благодарностью за хлеб насущный.

Моше и Рене замолчали. Ни один из них не был особенно религиозен – Рене презирала патриархальные церковные институты, считая их пережитком мужского контроля, а Моше слишком много раз видел разорванные снарядами тела молодых парней, чтобы верить в доброго старца на облаке. Но в тишине этой полутемной пожарной станции, окруженной сотнями оживших мертвецов, молитва старика казалась единственной нитью, связывающей их с тем миром, где люди еще оставались людьми.

Закончив, падре перекрестил еду, затем перекрестил Моше и Рене.

– Благодарю за труды твои, Рене, – тихо произнес он, беря ложку. – Твоя забота сохраняет в нас тепло.

– Просто слежу, чтобы мои напарники не свалились в обморок от истощения, когда придется тащить баррикады, – буркнула она, слегка смутившись.

Несколько минут в гараже слышался только стук ложек о металл да шум непрекращающегося ливня за стенами.

– Что на улице, Моше? – нарушил тишину Ремингтон, отставив пустую миску. – Реалии земли, а не духа.

Моше вытер губы рукавом и помрачнел. Легкость момента улетучилась, уступив место холодной военной оценке ситуации.

– Плохо. На главной улице со стороны Кортман-медикал собралась орда. Не меньше полусотни. Они медленные, но прут на восток, прямо вдоль шоссе. Такое ощущение, что их что-то приманило. Утром я слышал звук мотора далеко на севере. Может, армейский вертолет, может, какой-то идиот на пикапе.

– Военные обещали карантинную зону, – напомнила Рене, сжимая кулаки. – По радио говорили держаться внутри и ждать эвакуации.

– Радио молчит со вчерашнего вечера, девочка, – глухо произнес падре. – Ни музыки, ни голосов правительства. Только шипение помех. Словно сам эфир выгорел.

– Армия не придет, – отрезал Моше. – Я знаю, как работают эти протоколы. Если заражение не удается локализовать в первые сорок восемь часов, периметр выжигают или просто бросают. Нас списали, как бракованный инвентарь на армейском складе. Мы здесь одни.

В гараже повисла тяжелая, густая пауза. Никто не стал спорить. Все трое понимали это еще два дня назад, когда из водопроводных кранов перестала течь чистая вода, а по ночам город оглашался криками соседей, которых рвали на куски в собственных спальнях.

– Значит, будем стоять здесь, – наконец сказала Рене, поднимаясь на ноги и забирая пустые миски. – У нас есть крыша. Есть вода из водостока – я процежу ее через марлю с углем и прокипячу на горелке. Газа в баллоне хватит на неделю, если экономить. Консервов Моше натаскал дней на десять.

– Нужно заколотить окна второго этажа, – добавил Браунинг. – Те, что выходят на пожарную лестницу. Если твари собьются в плотную кучу, они могут продавить нижние доски массой. Я видел, как они наваливаются на заборы. Им плевать на переломанные кости, они лезут по спинам своих же.

– Я помогу с молотком, – кивнул Ремингтон. Он закончил собирать дробовик. Металл затвора лязгнул с четким, хищным звуком, вогнав первый патрон с нацарапанным крестом в патронник. – А поутру нужно будет сжечь тела у въезда. Зловоние скверны привлекает новых бесов.

– Только без факелов посреди улицы, падре, – усмехнулся Моше, проверяя лезвие своего лома. – Огонь виден издалека. Облить бензином и бросить спичку из окна.

– Господь управит и пламенем, и дымом, – священник встал во весь свой внушительный рост, повесив тяжелый револьвер на пояс поверх потрепанного ремня. – Мы живы не по воле слепого случая, дети мои. В этом гибнущем краю мы – крепость. Грешники, собранные под одной крышей, чтобы держать оборону против тьмы.

Рене посмотрела на Моше, Моше переглянулся с ней. В глазах взломщика читалась мрачная усмешка бывшего солдата, повидавшего слишком много смертей, в глазах Рене – несгибаемая ярость женщины, которую всю жизнь пытались сломать обстоятельства, но так и не смогли.

Они были странной компанией: уголовник с повадками спецназовца, повариха с замашками полевого командира и гангстер в сутане, уверовавший в конец света. Мир за стенами рухнул в кровавое безумие округа Нокс, законы перестали существовать, а мертвые восстали, чтобы пожрать живых.

Но здесь, в пропахшем дымом, порохом и тушеной фасолью гараже пожарной станции, они были живы.

Снаружи, прямо под заколоченными воротами, раздался протяжный, мокрый скребок ногтей по железу, а следом – хриплый, голодный стон.

Моше медленно перехватил лом двумя руками. Рене положила ладонь на рукоять тесака, заткнутого за фартук. Падре Ремингтон поднял дробовик, глядя в темноту перед воротами, и тихо произнес:

– Изыди в геенну. Мы еще не закончили.