Лл

Хрустальные люстры звенели от приглушённого гула сотен голосов. В огромном банкетном зале роскошного загородного поместья воздух казался слишком плотным, насквозь пропитанным запахами дорогого селективного парфюма, выдержанного шампанского и того особого, едва уловимого высокомерия, которое присуще исключительно людям с неприлично большими счетами в банках.

Чхве Субин чувствовал себя здесь чужим. И дело было даже не в том, что он пять лет не появлялся на подобных раутах, предпочитая свободную студенческую жизнь в Штатах, аудитории факультета журналистики и уютные кофейни Бостона. Дело было в самом духе этого места.

– Субин-а, ты издеваешься надо мной? – сокрушённо вздохнул дядя, поправляя идеально скроенный смокинг от кутюр и оглядывая племянника с головы до ног.

– Ни капли, дядя, – Субин мягко улыбнулся, и на его щеках на мгновение показались аккуратные ямочки. – Ты просил надеть рубашку? Я надел.

Дядя только покачал головой, но в его глазах читалась безграничная теплота. Он воспитывал Субина почти как родного сына, давно махнул рукой на формальности и порой в шутку требовал называть его просто папой. Вот и сейчас он не стал устраивать сцен, хотя наряд двадцатидвухлетнего студента действительно бросал вызов местному дресс-коду: широкие тёмно-синие джинсы, белоснежные кеды, лёгкая майка и наброшенная поверх просторная шёлковая рубашка с небрежно подвёрнутыми рукавами. Ни галстука, ни бабочки, ни намёка на строгость. Но при росте под метр девяносто, широких плечах и точёных чертах лица Субин выглядел не неряшливо, а скорее дерзко и свежо – словно модель, только что сошедшая с подиума в перерыве между показами.

Главным спасением для Субина стал его трёхлетний племянник Чону. Малыш наотрез отказывался слезать с рук старшего, намертво вцепившись крошечными пальчиками в край свободной рубашки. К незнакомцам Чону не шёл ни под каким предлогом: стоило кому-то из надушенных дам протянуть к нему руки с умилённым воркованием, как мальчик тут же прятал лицо на плече Субина и жалобно хныкал.

– Субин-и хён самый красивый! – звонко объявил Чону на весь коридор, тыча пальцем в блестящую серебряную запонку на воротнике дяди. – Как принц!

– Спасибо, мелкий, ты тоже ничего, – рассмеялся Субин, осторожно чмокнув мальчика в пухлую тёплую щёку. – Держись крепче, ладно? Мы скоро пойдём домой, обещаю.

Они лавировали между гостями, и Субин старался не встречаться взглядами с праздной публикой. В этом замкнутом кругу было всего два типа богачей: те, кто отчаянно пытался доказать свою значимость золотыми часами и громкими сплетнями, и те, кому ничего доказывать не требовалось. Дядя Субина относился ко вторым. Его уважали, перед ним расступались. И именно он сейчас уверенно вёл Субина к противоположному концу зала, где собралась семья, чьё имя в стране звучало как синоним неограниченной власти и безупречной репутации.

Семья Пак.

О них ходили легенды. Главы семейства – двое влиятельных мужчин – держали в своих руках колоссальные ресурсы: один владел крупнейшей сетью частных медицинских клиник и исследовательских центров, второй управлял международными аэропортами и логистическими хабами. Но главным их сокровищем был единственный сын, вокруг которого сегодня крутилась добрая половина светских разговоров.

Пак Богом. Тридцать два года, блестящий хирург, спасший не один десяток жизней, в свободное время – пилот, хоть из-за плотного графика в больнице за штурвал садился всё реже. Редкий бриллиант высшего общества: сказочно богат, безупречно воспитан и при этом лишён малейшего налёта цинизма.

Когда Субин вместе с дядей приблизился к их столу, Богом как раз что-то негромко говорил своим родителям. На нём были безукоризненно выглаженные тёмно-серые брюки и простая кремовая рубашка из тончайшего хлопка – ничего вычурного, никаких кричащих брендов, но в каждом движении скользила спокойная, врождённая грация.

– Чонсу! Сколько лет! – старший Пак тепло пожал руку дяде Субина. – А мы гадали, почтишь ли ты нас своим присутствием.

– Разве я мог пропустить такой вечер? – отозвался дядя, тепло улыбаясь. – К тому же, я пришёл не один. Вы наверняка помните Субина? Он прилетел на каникулы из Бостона. А это наше главное сокровище – Чону.

Субин вежливо поклонился, насколько позволял висевший на нём ребёнок:

– Здравствуйте. Приятно снова вас видеть.

– Боже, какой славный мальчик! – искренне восхитился второй отец Богома, разглядывая малыша.

Чону, почувствовав внимание взрослых, ещё сильнее сжался и спрятал нос в изгибе шеи Субина, бормоча что-то неразборчивое про машинки и то, что хён обещал мороженое.

– Тише, тише, всё хорошо, – тихонько зашептал Субин, укачивая племянника и мягко поглаживая его по спине. – Я держу тебя.

В этот момент Пак Богом поднял глаза.

Субин физически ощутил этот взгляд. Он был не оценивающим, не холодным, а удивительно внимательным и тёплым. Богом смотрел прямо на него – без тени светской наигранности. Когда их глаза встретились, старший мягко улыбнулся. Эта улыбка была наполнена такой искренней, обезоруживающей нежностью, что у Субина на секунду сбилось дыхание. В груди что-то предательски ёкнуло, разрушая привычную броню равнодушия.

– Ему здесь неуютно, слишком шумно для таких маленьких, – произнёс Богом. Голос у него оказался глубоким, бархатистым и успокаивающим, словно шелест листвы после долгой жары. – Не мучай его, присаживайтесь к нам. За нашим столом спокойнее.

Отказываться было неловко. Дядя тут же занял свободное кресло, увлечённо продолжая беседу со старыми друзьями о новых инвестиционных проектах, а Субин сел рядом с Богомом. Попытка пересадить Чону на отдельный стул с треском провалилась: мальчик вцепился в джинсы Субина мёртвой хваткой и надул губы, готовый разрыдаться в любую секунду.

– Ладно, уговорил, сиди со мной, – вздохнул Субин, усаживая малыша к себе на колени.

– Ты отлично с ним справляешься, – негромко заметил Богом, пододвигая к Субину блюдо со свежими фруктами и клубникой. – Далеко не каждый в двадцать два года умеет так чутко слышать ребёнка.

– Просто я люблю его, – отозвался Субин, чувствуя, как щёки помимо воли заливает лёгкий румянец. Он взял ломтик яблока и протянул племяннику. – А ещё он знает, что из меня можно вить верёвки.

– Любовь всегда делает нас уязвимыми, разве нет? – с лёгким прищуром спросил Богом, и его глаза цвета тёмного янтаря блеснули мягким светом.

Субин замер с вилкой в руке. Это простое замечание полоснуло по свежей ране, которую он так старательно прятал последние два месяца.

Разговор за столом тек непринуждённо. Старшие обсуждали медицину, авиаперевозки, биржевые котировки, а затем один из отцов Богома, лукаво улыбнувшись, перевёл взгляд на Субина:

– Ты так вырос, Субин-а. Красивый, видный парень. Учишься в престижном месте. Наверное, отбоя от поклонников нет? Сердце ещё свободно?

Вопрос был обычным для семейных ужинов, но у Субина внутри всё сжалось в тугой узел. Дядя слегка напрягся, зная, насколько болезненной была эта тема для племянника, но не успел вмешаться.

Субин опустил глаза, машинально поправляя воротничок на футболке уснувшего бы на его коленях Чону.

– Сейчас свободно, – ответил он как можно ровнее, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Мы недавно расстались.

– Вот как? – старший Пак сочувственно покачал головой. – Молодость – ветреная пора. Наверное, просто не сошлись характерами?

– Можно сказать и так, – Субин натянуто улыбнулся, но ямочки на щеках не появились.

В горле встал горький ком. Не сошлись характерами – какое удобное клише для предательства. Та встреча в студенческом кампусе казалась ему настоящей сказкой, дорамой наяву: Субин бежал на лекцию с кипой распечаток, случайно врезался в красивого старшекурсника, уронил всё на полированный пол, а тот помог ему подняться, задержал его ладонь в своей и улыбнулся так, что у Субина земля ушла из-под ног. Субин влюбился мгновенно, без оглядки, отдал всего себя этим отношениям. А спустя год его просто выбросили, как надоевшую вещь, бросив в лицо жестокое: «Ты слишком наивный, Субин. Слишком простой. Ты совершенно не умеешь жить в реальном мире».

Эта боль до сих пор пульсировала под рёбрами, заставляя сомневаться в собственной ценности и шарахаться от любых намёков на романтику. В учёбе, в будущей профессии журналиста Субин был собран, целеустремлён и твёрд. Но стоило коснуться чувств – и он превращался в потерянного подростка, который отчаянно боялся снова поверить кому-то.

Внезапно тёплая, сильная ладонь на мгновение легко коснулась тыльной стороны его руки на столе. Прикосновение было невесомым, почти случайным, но от него по коже пробежали мурашки.

Субин вскинул голову и встретился с глазами Богома. Хирург смотрел на него без праздного любопытства. В его взгляде читалось абсолютное понимание – профессиональная чуткость врача, помноженная на редкую человеческую глубину.

– Иногда люди уходят не потому, что ты был недостаточно хорош, – очень тихо, так, чтобы слышал только Субин, произнёс Богом. – А потому, что они сами были слишком малы для той глубины, которую ты мог им дать.

У Субина перехватило дыхание. Он не нашёл, что ответить. В груди разлилось странное тепло, смывая горечь недавних воспоминаний. Этот тридцатидвухлетний мужчина, которого он видел сегодня впервые за столько лет, умудрился за секунду добраться до самых потаённых уголков его души и бережно заклеить трещину, даже не требуя ничего взамен.

– Хён, я хочу спать... – сонно пробормотал Чону, ворочаясь на коленях Субина и утыкаясь лбом ему в грудь.

– Мы скоро поедем, маленький, потерпи ещё чуть-чуть, – Субин поцеловал шелковистые детские волосы, благодарный племяннику за повод переключить внимание.

– Мы как раз собирались откланяться, – сказал дядя, глядя на часы. – Малышу пора в постель, да и Субин устал после перелёта.

– Уже уходите? Жаль, – отец Богома искренне огорчился. Затем он переглянулся с супругом и улыбнулся: – В следующие выходные мы устраиваем закрытый ужин на нашей вилле у озера. Без этой светской толпы, просто узким кругом близких друзей. Чонсу, вы обязаны быть. И Субина бери обязательно. Никаких отговорок про студенческие дела, воздух за городом пойдёт на пользу.

– Спасибо за приглашение, – растерялся Субин, осторожно поднимаясь с кресла и прижимая спящего Чону к груди. – Но я, право, не знаю, буду ли свободен... Не хочу стеснять вас.

Он действительно боялся. Боялся этого мира, боялся богатых домов, но больше всего – странного, неконтролируемого притяжения к человеку, который сейчас стоял напротив него.

Пак Богом тоже поднялся. Высокий, подтянутый, с расправленными плечами, он сделал шаг ближе. От него едва уловимо пахло сандалом, свежей мятой и холодным ветром – ароматом высоты и стерильного покоя.

– Ты никого не стеснишь, Субин, – мягко проговорил Богом. Его губы тронула та самая нежная, обезоруживающая улыбка, от которой у Субина снова закружилась голова. Мужчина слегка наклонил голову, глядя прямо в глаза молодому журналисту, и понизил голос, сделав его интимно-бархатным: – На самом деле, я буду очень ждать там именно тебя. Приезжай. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» повисло в воздухе, словно обещание. В нём не было приказа или снисходительности взрослого богатого покровителя – только неподдельный интерес и искренняя надежда.

Субин сглотнул, чувствуя, как горят кончики ушей. Вся его обычная рассудительность, все принципы и возведённые после болезненного разрыва стены дали глубокую трещину под этим ласковым, уверенным взглядом.

– Я... я постараюсь, – тихо выдохнул Субин.

– Буду считать это согласием, – Богом улыбнулся ещё теплее, открывая ямочки на собственных щеках, и осторожно коснулся крошечной ручки спящего Чону, прощаясь. – Доброй ночи, Чхве Субин. Береги себя.

Когда они вышли из душного особняка на прохладный ночной воздух к ожидавшей машине, Субин всё ещё не мог прийти в себя. Он аккуратно уложил Чону на заднее сиденье представительского седана, сел рядом и посмотрел в окно на сияющие огни поместья.

Его белые кеды тихо скрипнули по коврику автомобиля. Он был простым двадцатидвухлетним парнем в растянутой майке и мятой рубашке, который только учился понимать этот мир и залечивать свои раны. Но почему-то прямо сейчас, впервые за долгие месяцы, страх перед будущим отступил.

Его ждали. И, кажется, он действительно хотел туда вернуться.