Феликс заболел

Фонари на заснеженной улице горели тусклым, маслянистым светом, выхватывая из темноты лениво кружащиеся снежинки. Мороз крепчал с каждой минутой, пробираясь под одежду и покусывая щёки колючими иглами. Город давно утих, лишь редкие машины шуршали шинами по укатанному насту.

Для Ромео этот вечер был идеальным поводом прогуляться. Червовый король шел неторопливо, с безупречной осанкой, заложив руки в карманы темно-вишневого пальто с аккуратным меховым воротником. Его розовые волосы были аккуратно уложены, а шею мягко обвивал тонкий шерстяной шарф, источавший едва уловимый аромат дорогих сладких духов. Ромео выглядел так, будто сошел со страниц модного журнала, и прекрасно это осознавал.

Рядом с ним, едва не подскакивая на каждом шагу, шагал Феликс.

В отличие от своего короля, червовый валет словно вовсе не замечал зимы. На нем была расстегнутая почти до середины короткая куртка, из-под которой жизнерадостно желтела любимая футболка с круглым смайликом. Шарф висел на шее скорее ради видимости — размотанный, трепещущий на ветру тонкими концами. Шапки на голове не было вовсе, и ярко-желтые вихры уже покрылись тонкой сединой инея.

– Феликс, радость моя, – Ромео остановился под светом фонаря и с мягким укором посмотрел на своего спутника. – Ты ведь сейчас превратишься в ледяную статую. Застегнись сию же секунду. И надень капюшон, умоляю. Мое сердце разрывается при виде того, как безжалостный нордический ветер треплет твои прекрасные локоны.

– Да брось ты, Ромео! – звонко рассмеялся Феликс, взмахнув руками. Изо рта у него вырвалось густое облако пара. – Тут совсем не холодно! Прекрасная погода! Бодрит, заряжает энергией! Если постоянно кутаться, как столетний дед, никогда не закалишься!

– Закаливание — это прекрасно, но пневмония отнюдь не добавляет человеку шарма, – покачал головой романтик, сделав шаг ближе.

Ромео потянулся вперед и тонкими пальцами в кожаных перчатках перехватил собачку молнии на куртке Феликса. На мгновение их взгляды встретились. В темно-карих глазах Ромео плеснулось нечто куда более глубокое и тревожное, чем обычная куртуазная вежливость. Он осторожно потянул замок вверх, коснувшись костяшками пальцев подбородка валета.

Феликс замер. Его дыхание перехватило, а к щекам мгновенно прилила горячая волна крови — и мороз тут был совершенно ни при чем. Сердце заколотилось где-то в горле, гулко и часто.

«Только не смотри так, – панически пронеслось в голове у блондина. – Пожалуйста, не смотри на меня так, будто я для тебя действительно что-то значу…»

– Я… я сам могу! – выпалил Феликс чересчур громко и поспешно отступил на шаг назад, едва не поскользнувшись на скользкой брусчатке. Он судорожно дернул шарф, наматывая его как попало. – Говорю же, я не заболею! Оптимисты не простужаются, это научно доказанный факт! Добро и позитив укрепляют иммунитет лучше любого аспирина!

Ромео тихо вздохнул, пряча разочарованную улыбку за уголком поднятого воротника. Ему так хотелось укутать этого несносного мальчишку в собственное пальто, прижать к себе и не отпускать, пока тот не перестанет дрожать всем телом — а Феликс, несмотря на всю свою браваду, мелко подрагивал от пронизывающего ветра. Но правила игры требовали соблюдать дистанцию. Ромео был галантным кавалером, ценителем прекрасного пола, ветреным обольстителем… Он не имел права выдать себя. Не имел права показать, что среди всех людей на свете его волнует лишь один несносный, гиперактивный блондин с вечной глупой улыбкой на губах.

– Как скажешь, мой упрямый друг, – мягко произнес розововолосый. – Но если завтра твой лучезарный голос охрипнет, я лично буду поить тебя чаем с малиной.

– Не охрипнет! Вот увидишь! Пошли скорее, а то Куромаку закроет дверь на верхний замок, и нам придется лезть через форточку!

Феликс со смехом припустил вперед по дорожке, а Ромео лишь покачал головой, любуясь тем, как золотые волосы вспыхивают в свете уличных фонарей, словно маленькое карманное солнце.

---

Утро началось с ощущения, будто на голову Феликса ночью аккуратно опустили чугунную наковальню.

Будильник противно пищал где-то в районе тумбочки, и каждый его зуммер отдавался в висках тупым, пульсирующим ударом. Феликс с трудом разомкнул отяжелевшие веки. Потолок медленно покачивался, словно комната плыла на палубе старого корабля во время легкого шторма. Во рту было сухо, будто он жевал песок, а в горле поселился целый выводок колючих ежей.

– Ох… – попытался выдохнуть Феликс, но вместо привычного звонкого голоса из горла вырвалось лишь жалкое, сиплое карканье.

Он дернулся, намереваясь вскочить — ведь наступало утро! Время нести радость, следить за порядком, готовить завтрак и раздавать всем лучи добра! Но тело отказалось повиноваться. Мышцы ломило так, словно вчера он в одиночку разгрузил вагон с кирпичами. Простыня казалась ледяной, хотя кожу жгло невыносимым, липким жаром.

Феликс зажмурился, сжал зубы и, превозмогая слабость, сел на кровати. Одеяло соскользнуло, и по спине немедленно пробежала яростная волна озноба. Зубы мелко застучали.

– Нет, нет, нет… – прошептал он пересохшими губами, баюкая раскалывающуюся голову ладонями. – Только не это. Я не могу болеть. Сегодня моя очередь дежурить. И Вару… Вару обязательно что-нибудь натворит, если я не буду следить…

Мысль о зеленом шутнике подействовала как слабый укол адреналина. Феликс спустил босые ноги на холодный пол, судорожно втянул носом воздух (одна ноздря уже безнадежно не дышала) и кое-как натянул спортивные штаны и вчерашнюю толстовку прямо поверх футболки со смайликом.

Опираясь о стену, он вывалился из комнаты в коридор.

Квартира клонов уже гудела привычной утренней суетой, больше похожей на репетицию конца света. Из кухни доносились звуки споров, звон посуды и шипение закипающего чайника. Феликс побрел на этот шум, держась за косяки и стараясь не упасть.

На кухне царил форменный хаос.

За столом, прямо перед огромным блокнотом с графиками расходов, сидел Куромаку. Его серые волосы были идеально причесаны, очки на переносице поблескивали строгим блеском, а галстук был завязан с точностью до миллиметра.

– Вару, прекрати манипуляции с сахаром, – сухо, не поднимая глаз от расчетов, произнес Куромаку. – Вероятность того, что кто-то перепутает соль и сахарную пудру в третий раз за неделю, составляет не более пяти процентов. Твоя шутка статистически неэффективна.

– Ой-ой-ой, посмотрите на него, профессор кислых щей заговорил! – послышался ехидный голос из угла.

Вару, развалившись на кухонной тумбе и бессовестно задрав ноги в полосатых носках на табуретку, крутил в руках солонку. Его спиральные зеленые очки зловеще блеснули.

– Зато Зонтик точно купится! Он же у нас такой слепенький, такой доверчивый! – Вару мерзко хихикнул.

В дальнем углу, вжавшись в стену рядом с холодильником, тихо шмыгал носом Зонтик. Голубоволосый валет кутался в свой необъятный серый свитер, натянув рукава на самые пальцы, а синий вязаный шарф был затянут вокруг его шеи так туго, будто он ожидал арктической метели прямо возле микроволновки.

– Вару, пожалуйста… не надо… – робко пролепетал Зонтик, пряча взгляд за длинной челкой. – Я просто хотел выпить чаю…

– Заткнись, валет, – послышался глухой, тяжелый рык от плиты.

Пик стоял, скрестив руки на груди, и мрачно буравил взглядом турку с кофе. Фиолетовые волосы лидера масти торчали в стороны агрессивными рожками, темно-фиолетовый свитер обтягивал широкие плечи. Его янтарные глаза метали искры.

– Если ты сейчас же не слезешь со стола и не перестанешь орать, зеленый, я скормлю тебе эту солонку целиком, – процедил Пик так спокойно и холодно, что даже Вару на секунду притих, хотя и показал лидеру язык за его спиной.

В центре этого бедлама, в позе лотоса прямо на кухонном коврике, восседал Данте. На нем была просторная красная толстовка. Медленно потягивая жасминовый чай из глиняной пиалы, бубновый король невозмутимо изрек:

– Река спокойствия обтекает любые камни раздора. Тот, кто спешит насыпать соль в чужую чашу, рискует захлебнуться в собственной желчи.

– А почему река обтекает камни? – тут же раздался звонкий, искренне любопытный голос.

Габриэль сидел на корточках рядом с Данте, подперев подбородок кулаками. Его коричневая кофта была смешно застегнута наперекосяк, а эльфийские ушки слегка подергивались.

– Они ей мешают? А если камень станет мягким, река сквозь него пройдет? А сахар — это тоже сладкий камень? А чай чувствует, когда его пьют?

– Вопросы — это семена мудрости, мой юный друг, но чай остывает быстрее, чем зреют ответы, – философски прикрыл глаза Данте.

У дверного проема стоял Федор. Создатель выглядел так, словно не спал последние трое суток — впрочем, так оно и было из-за сессии и бесконечных подработок. Он устало потирал переносицу, сжимая в руке кружку с растворимым кофе, и отрешенно смотрел в пространство, явно мечтая оказаться на необитаемом острове.

– Ребята, тише… Ради всего святого, хотя бы десять минут тишины… – простонал Федор.

Феликс сделал шаг на кухню, намереваясь привычно крикнуть: «Всем доброе утро! Давайте жить дружно! Прекратите ссориться!», но вместо этого из его легких вырвался лишь надсадный, сухой кашель, согнувший его пополам.

Кухня на мгновение замерла. Все взгляды обратились к двери.

Феликс стоял, вцепившись в косяк побелевшими пальцами. Лицо его было бледным, как свежевыпавший снег, и лишь на щеках горел нездоровый, пугающе яркий багровый румянец. Глаза слезились и лихорадочно блестели, а губы казались пересохшими и потрескавшимися.

– Опаньки! – первым нарушил тишину Вару, спрыгивая с тумбы и радостно тыча пальцем в Феликса. – Гляньте-ка, солнышко наше закатилось! Батарейки сели? Чё такой кислый, пожелтел совсем? Тебя что, моль побила?

– Вару, захлопнись, – оборвал его Пик, нахмурившись и смерив червового валета тяжелым, оценивающим взглядом. – Он еле на ногах стоит.

Зонтик испуганно ойкнул и прижал руки к груди:

– Феликс… ты… ты заболел? Ой, мамочки, тебе плохо?

– Я… всё в порядке… – прохрипел Феликс, пытаясь натянуть на лицо свою фирменную широкую улыбку, но губы лишь жалобно дрогнули. – Просто… в горле першит. Я сейчас сварю кашу, и мы…

Он сделал шаг вперед, и в этот момент пол окончательно ушел у него из-под ног. В глазах потемнело, рассыпавшись сотнями черных искр. Феликс качнулся, колени его подогнулись, и он неизбежно полетел бы носом в плиточный пол, если бы в дверях кухни стремительно не возникла высокая фигура.

Сильные руки подхватили его под мышки, не позволив упасть. Знакомый запах лаванды и сладкой ванили окутал сознание.

– Поймал, – раздался над самым ухом бархатный голос, в котором сейчас не было ни капли привычной манерности — только неподдельный, острый испуг.

Ромео появился на кухне в своем безупречном розовом пиджаке, но при виде падающего валета вся его вальяжность испарилась без следа. Он бережно, но крепко прижал Феликса к своей груди. Сквозь тонкую ткань рубашки червовый король почувствовал, какой пылающий жар исходит от тела младшего.

– Феликс! Боже мой, да ты весь горишь! – воскликнул Ромео, забыв про свои витиеватые метафоры. Он приложил тыльную сторону ладони ко лбу блондина и испуганно отдернул руку: – Чистый огонь!

Феликс слабо попытался отстраниться, упираясь ладонями в плечи Ромео, но сил не было совершенно. От прикосновений короля по телу пробегали странные, горячие мурашки, сердце трепетало, а слабость навалилась с новой силой.

– Ромео… пусти… я должен… порядок… – невнятно пробормотал Феликс, уткнувшись носом в чужое плечо.

– Никакого порядка, солнце мое. Единственный порядок, который тебе сейчас нужен — это постельный режим, – строго, но с невероятной нежностью произнес Ромео.

Куромаку уже стоял рядом, держа в руках электронный градусник, материализовавшийся словно из ниоткуда.

– Температура кожных покровов субъективно превышает тридцать восемь и пять десятых градуса, – констатировал трефовый король, поправляя очки. – Вероятность острого респираторного заболевания — девяносто девять процентов. Необходима немедленная изоляция, обильное теплое питье и жаропонижающее.

– А если его полить холодной водой, он остынет? – с неподдельным интересом спросил Габриэль, вытягивая шею из-за спины Данте. – Как чайник?

– Габриэль, отойди, не до тебя сейчас, – устало вздохнул Федор, потирая виски. – Ромео, сможешь отвести его в комнату? У меня в аптечке был парацетамол… надо найти…

– Я сам позабочусь о нем, Создатель, – твердо ответил Ромео.

Не обращая внимания на ехидные ухмылки Вару, который уже открыл рот, чтобы отпустить очередную колкость (но благоразумно заткнулся под тяжелым, обещающим скорую расправу взглядом Пика), Ромео подхватил Феликса на руки.

Валет был легким, почти невесомым. Он лишь тихо охнул, бессильно уронив голову на плечо короля и вцепившись пальцами в лацкан его пиджака.

– Я же говорил тебе, глупый… – тихо, так, чтобы слышал только Феликс, прошептал Ромео, пока нес его по коридору в их общую комнату. – Предупреждал ведь вчера. «Оптимисты не болеют»… Горе ты мое лучезарное.

---

В комнате червовой масти царил полумрак. Плотные шторы были задернуты, отсекая серый зимний свет.

Ромео осторожно опустил Феликса на кровать, аккуратно стянул с него кроссовки и тяжелую толстовку, оставив валета в тонкой футболке и пижамных штанах. Феликс свернулся калачиком, мелко дрожа. Его трясло так сильно, что зуб на зуб не попадал.

– Холодно… Ромео, почему так холодно?.. – шептал он в бреду, пытаясь натянуть одеяло до самого подбородка.

– Сейчас, милый, сейчас всё согреем, – голос Ромео звучал непривычно тихо и надтреснуто.

Червовый король сбросил свой пиджак, не заботясь о том, что дорогая ткань может помяться, закатал рукава белоснежной рубашки и принялся укутывать Феликса. Он накрыл его вторым одеялом, подоткнул со всех сторон края, превратив блондина в подобие кокона.

Дверь тихо скрипнула. На пороге несмело появился Зонтик. В руках трефовый валет бережно держал кружку, от которой поднимался ароматный пар, и свой собственный запасной шерстяной шарф — нежно-голубой, пушистый и пахнущий лавандовым мылом.

– Ромео… я вот… чай принес, – робко прошептал Зонтик, боясь повысить голос. – С ромашкой и ложкой меда. Мне… мне всегда помогает, когда горло болит. И шарф… он очень теплый, из овечьей шерсти…

Ромео посмотрел на пугливого валета с искренней благодарностью:

– Спасибо, Зонтик. Ты настоящее сокровище. Поставь на тумбочку.

Зонтик аккуратно положил шарф на край кровати, поставил дымящуюся кружку и, бросив на метавшегося в бреду Феликса сочувственный взгляд, тихо выскользнул за дверь.

Следом за ним, чеканя шаг, вошел Куромаку. В руке сероволосого лидера была упаковка таблеток и стакан чистой воды.

– Парацетамол, пятьсот миллиграммов, – строго произнес Куромаку, протягивая лекарство Ромео. – Принять немедленно. Через сорок минут температура должна снизиться минимум на один градус. Если через два часа показатели не нормализуются, придется вызывать врача. Вероятность осложнений при отсутствии ухода составляет…

– Куромаку, – мягко, но настойчиво перебил его Ромео, не сводя взгляда с Феликса. – Я прослежу. Всё будет хорошо. Спасибо тебе.

Трефовый король замолчал, посмотрел на Ромео поверх очков, словно пытаясь рассчитать процент его надежности, и коротко кивнул:

– Держи меня в курсе изменений его состояния.

Когда дверь снова закрылась, Ромео остался с Феликсом один на один. За стеной приглушенно раздался грохот, чей-то вскрик «Вару, мать твою, отдай краску!» и тяжелый топот Пика, по всей видимости, преследующего зеленого шутника по коридору. Затем хлопнула входная дверь — Федор ушел по делам, оставив дом на попечение старших клонов. Но в этой комнате стояла благоговейная, хрупкая тишина.

Ромео присел на край кровати. Матрас слегка прогнулся.

– Феликс, солнце, поднимись ненадолго. Нужно выпить лекарство.

Феликс с трудом открыл затуманенные глаза. Он казался таким маленьким, таким беззащитным без своего вечного напора и громких лозунгов о добре. Ромео бережно приподнял его за плечи, позволяя опереться о свою грудь. Феликс был обжигающе горячим, как раскаленная печь.

– Горько… – капризно прошептал валет, когда Ромео помог ему проглотить таблетку и запить ее водой.

– Зато скоро станет легче, обещаю, – Ромео отставил стакан и взял с тумбочки голубой шарф Зонтика. Аккуратными, плавными движениями он обернул мягкую ткань вокруг шеи блондина. – Вот так. Горлышко нужно беречь.

Феликс слабо улыбнулся потрескавшимися губами:

– Ты… ты ругаешься? Потому что я тебя вчера не послушал?

Ромео замер. Его рука задержалась на шее Феликса, пальцы случайно коснулись горячей мочки уха. В груди сладко и больно сжалось сердце.

– Я не ругаюсь, глупый, – тихо выдохнул король. – Я просто… ужасно испугался за тебя. Ты всегда так отчаянно пытаешься спасти всех вокруг, согреть весь этот сумасшедший мир своей радостью, что напрочь забываешь позаботиться о себе.

– Но это же… моя работа, – Феликс закрыл глаза, прижимаясь щекой к груди Ромео, впитывая его спокойствие и прохладу шелковой рубашки. – Если я не буду радоваться… всем станет грустно. Вару всех достанет… Пик разозлится… Зонтик будет плакать…

– А кто позаботится о тебе, когда ты упадешь без сил? – почти шепотом спросил Ромео, не сдержавшись и проведя ладонью по спутанным, влажным от пота золотым прядям. – Ты подумал об этом?

Феликс замолчал. Его дыхание было прерывистым и тяжелым. Лихорадка затуманивала мысли, смывая привычные барьеры, страхи и неловкость. Ему так отчаянно хотелось прижаться ближе, раствориться в этих теплых руках, признаться во всем, что копилось в душе долгие месяцы…

– Ты… – едва слышно сорвалось с горячих губ валета. – Я думал… может быть, ты…

Ромео затаил дыхание. Его пальцы замерли в волосах Феликса.

«Что ты говоришь?.. – мысленно взмолился романтик. – Ты бредишь, это просто температура… Не давай мне ложных надежд, умоляю…»

Но Феликс уже не мог остановиться. Полусонный, разгоряченный болезнью, он цеплялся слабеющими пальцами за рукав чужой рубашки:

– Я вчера… расстегнул куртку не потому, что мне было жарко…

– А почему? – тихо, едва дыша, спросил Ромео.

– Ты… ты шел рядом такой красивый. От тебя так пахло… духами. И я хотел… я хотел казаться взрослым. Смелым. Чтобы ты посмотрел на меня… не как на ребенка. Не как на глупого валета, который только и умеет, что кричать…

Слова падали в тишину комнаты, словно капли драгоценного бальзама на кровоточащую рану. Ромео почувствовал, как к горлу подступил ком. Все его бесконечные романы, все фальшивые комплименты, которые он расточал случайным девушкам на улицах, пытаясь заглушить эту странную, неправильную, пожирающую его изнутри тоску — всё это рассыпалось в прах. Перед ним лежал единственный человек, ради которого он был готов бросить к ногам всю вселенную. И этот человек сгорал от любви к нему точно так же.

– Феликс… – выдохнул Ромео, чувствуя, как предательски защипало в глазах.

Он осторожно опустил валета обратно на подушку, но не отодвинулся. Опустившись на колени возле кровати, Ромео взял бледную, горячую руку Феликса в свои ладони и поднес к губам, целомудренно поцеловав костяшки пальцев.

– Ты никогда не был для меня просто валетом. Никогда, слышишь? Ты мое самое яркое, самое чистое солнце. И мне плевать, взрослый ты или нет. Я люблю тебя любым. Слышишь меня? Люблю.

Феликс приоткрыл глаза. В них сквозь туман лихорадки блеснули искры чистого, незамутненного счастья.

– Правда?.. – сипло спросил он, и в уголках его глаз показались крошечные слезинки.

– Клянусь честью короля, – с нежной улыбкой ответил Ромео, смахивая пальцем слезинку с горячей щеки. – А теперь — пей чай, пока он окончательно не остыл. Зонтик очень старался. И спать. Я буду здесь. Никуда не уйду.

Феликс послушно, под присмотром Ромео, сделал несколько больших глотков сладкого ромашкового отвара. Тепло мягко прокатилось по пищеводу, успокаивая растерзанное кашлем горло. Мышцы постепенно расслаблялись. Действие таблетки наконец начало проявляться: лоб покрылся испариной, а раскалывающая головная боль стала глуше, отступая на задний план.

Ромео подоткнул одеяло, взял с тумбочки полотенце, смоченное в прохладной воде, и аккуратно положил его на лоб Феликса. Валет блаженно выдохнул, чувствуя, как невыносимый жар медленно сменяется спасительной прохладой.

– Ромео… – уже сквозь наваливающийся целебный сон пробормотал блондин, нащупывая под одеялом руку короля.

– Я здесь, солнце, – Ромео крепко сжал его маленькую, влажную ладонь в своей.

– Не уходи…

– Ни за что на свете.

---

День тянулся медленно и тягуче, как майский мед.

Несколько раз дверь в комнату приоткрывалась.

Один раз заглянул Габриэль. Любопытный шатен бесшумно прокрался к кровати, заглянул в спящее лицо Феликса, склонив голову набок, и шепотом спросил у сидящего рядом Ромео:

– А он теперь будет спать сто лет, как в сказке? А чтобы он проснулся, его надо поцеловать?

Ромео едва сдержал улыбку, приложив палец к губам:

– Нет, Габриэль, он проснется гораздо раньше. Но насчет поцелуя — хорошая мысль.

Габриэль задумчиво кивнул, что-то переваривая в своей голове, и так же тихо исчез, оставив на тумбочке красивую шишку, которую, видимо, подобрал на прогулке.

Позже заглянул Данте. Красноволосый философ молча поставил рядом с кроватью аромалампу с маслом эвкалипта, легко кивнул Ромео и негромко произнес:

– Исцеление тела начинается с покоя души. Твоя забота — лучшее лекарство, друг мой.

Даже Вару попытался прокрасться в комнату, явно пряча за спиной маркер — видимо, вынашивал гениальный план нарисовать спящему Феликсу зеленые усы. Но стоило ему только приоткрыть дверь, как сзади материализовался Пик. Лидер без единого слова сгреб зеленого шутника за шиворот его свитера, как нашкодившего кота, и молча уволок обратно по коридору, отвесив для профилактики увесистый подзатыльник.

Ромео не отходил от кровати ни на шаг. Он читал книгу при свете ночника, менял компрессы, поил Феликса водой, когда тот просыпался, и просто держал его за руку.

К вечеру лихорадка окончательно отступила.

Термометр, принесенный строгим Куромаку в шесть часов вечера, показал спасительные тридцать семь и два. Здоровый румянец сменил болезненные пятна на щеках Феликса. Дыхание стало ровным и спокойным.

За окном снова закружилась метель. Зимний ветер выл в вентиляции, бросал горсти колючего снега в темное стекло, но в комнате было тепло, уютно и безопасно. В воздухе тонко пахло эвкалиптом, сушеной ромашкой и старыми духами.

Феликс пошевелился и открыл глаза. Голова была еще тяжелой, тело — слабым, но ужасный туман рассеялся. Мир снова обрел четкие очертания.

Прямо возле его кровати, уронив голову на скрещенные на матрасе руки, спал Ромео. Розовые волосы короля растрепались, рукава белой рубашки помялись, под глазами залегли тени усталости. Но даже во сне его пальцы продолжали бережно сжимать ладонь Феликса.

Блондин замер, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить этот хрупкий, драгоценный покой.

В груди разлилось щемящее, огромное тепло, не имеющее ничего общего с болезнью. Феликс медленно, осторожно высвободил вторую руку из-под одеяла и кончиками пальцев коснулся мягких розовых волос, перебирая шелковистые пряди.

Ромео вздрогнул и поднял голову. Сон мгновенно слетел с его лица, уступив место тревоге:

– Феликс? Тебе плохо? Воды? Горло болит?

Феликс улыбнулся — слабо, но это была та самая, настоящая, искренняя улыбка, от которой в комнате словно становилось светлее.

– Мне хорошо, Ромео. Правда. Благодаря тебе.

Ромео облегченно выдохнул, закрыв глаза, и прижался лбом к ладони валета, целуя его пальцы.

– Слава богу… Ты меня чуть с ума не свел, солнышко.

– Прости… – смущенно прошептал Феликс, чувствуя, как щеки снова заливает краска, но на этот раз — от чистого смущения. – Я больше не буду бегать без шапки. Честное слово.

– Будешь, я тебя знаю, – усмехнулся Ромео, поднимаясь и присаживаясь рядом с ним на край матраса. – Но теперь я просто не выпущу тебя из дома, пока лично не застегну на тебе каждую пуговицу. И не намотаю шарф в три слоя.

– Даже если это будет шарф Зонтика? – хихикнул валет, потрогав мягкую шерсть на шее.

– Даже если это будет мой собственный шарф, – серьезно ответил Ромео. Он наклонился ближе, заглядывая в янтарные глаза блондина. – Ты помнишь… что ты говорил днем?

Феликс затаил дыхание. Вся неловкость мира вернулась в одну секунду, но отступать было некуда. Да и не хотелось.

– Помню, – тихо ответил он. – Каждое слово. А ты… ты помнишь, что ответил?

Вместо ответа Ромео протянул руку и ласково провел ладонью по щеке Феликса, заправив выбившуюся золотистую прядь за ухо. Его взгляд был полон такой безграничной, трепетной нежности, что у валета перехватило дух.

– Я люблю тебя, Феликс, – повторил король, и в его голосе не было ни капли сомнения. – И буду повторять это каждый день, пока ты болеешь, и когда выздоровеешь, и всегда.

Феликс всхлипнул — на этот раз абсолютно счастливо — и, приподнявшись на локтях, потянулся навстречу. Ромео бережно обнял его за плечи, прижимая к себе, позволяя укутанному в шарф валету спрятать нос в изгибе своей шеи.

За дверью привычно кипела жизнь: Вару снова орал, убегая от Пика, Куромаку читал кому-то лекцию о распорядке дня, Данте изрекал очередную мудрость для бесконечно вопрошающего Габриэля, а уставший Федор на кухне варил кофе.

Но здесь, под теплым одеялом, под тихий шелест зимней метели за окном, солнце больше не замерзало