Императрица-попаданка

Анна привычно поправила очки, хотя в полумраке спальни они были ей не нужны. На прикроватной тумбочке лежала раскрытая монография Анисимова, а в голове роились мысли, далекие от планов уроков для восьмого «Б». Ей было тридцать два, она любила свою работу, но еще больше она любила спорить с историей.

— Ну какая же ты «ледяная государыня»? — прошептала Анна, глядя в потолок. — Просто несчастная, заброшенная в Курляндию женщина, которую никто не любил. Озлобившаяся от одиночества. Если бы у тебя был хоть кто-то... если бы ты знала то, что знаю я.

Она закрыла глаза, представляя себе бесконечные коридоры Митавского замка и холодные залы Петербурга. «Я бы всё сделала иначе, — была её последняя мысль перед сном. — Я бы не допустила Бирона. Я бы не строила ледяных домов. Я бы...»

Пробуждение было странным. Вместо привычного запаха лавандового освежителя в нос ударил тяжелый аромат немытого тела, воска и какой-то затхлости. Постель под ней была не упругим матрасом, а горой перин, в которых она буквально утопала.

Анна резко открыла глаза и попыталась сесть. Тело слушалось плохо — оно казалось непривычно грузным, хотя и гораздо более молодым. Она взглянула на свои руки: пухлые, белые, без единой морщинки, но и без привычного следа от шариковой ручки на среднем пальце.

— Царевна Анна Иоанновна, пора вставать, матушка Прасковья Федоровна гневаться изволят, — раздался чей-то скрипучий голос.

Анна замерла. Перед ней стояла невысокая женщина в темном сарафане и платке, повязанном по-старинному. В руках она держала таз с водой.

«Это сон. Осознанное сновидение. Слишком много читала на ночь», — пронеслось в голове у учительницы истории.

Она осторожно сползла с высокой кровати. Ноги коснулись холодного деревянного пола. Оглядевшись, она поняла, что находится в просторных, но мрачноватых палатах. Тяжелые сундуки, иконы в богатых окладах, узкие окна-бойницы. Это не был Петербург XVIII века. Это была Москва. Конец XVII или самое начало XVIII столетия.

— Который сейчас год? — хрипло спросила Анна. Голос звучал непривычно — ниже и грубее, чем её собственный.

Служанка испуганно перекрестилась.

— Так семь тысяч двести восьмой от сотворения мира, матушка. Или, как дядя ваш, государь Петр Алексеевич, сказывать велел — тысяча семисотый. Январь месяц на исходе.

Анна почувствовала, как внутри всё похолодело. 1700 год. Ей сейчас... двенадцать? Нет, в январе 1693-го она родилась, значит, ей только исполнилось семь лет? Нет, судя по отражению в медном зеркале, которое она мельком увидела, тело выглядело старше. Она вспомнила: Анна была крупным ребенком. Сейчас ей, должно быть, около десяти-двенадцати. Самый порог. Начало Северной войны. Время, когда Петр Первый начал ломать старую Русь через колено.

— Матушка, — обратилась она к служанке, стараясь придать голосу твердость, — принеси зеркало. Большое.

– Ох, государыня, да зачем вам? – засуетилась женщина. – Умыться бы сначала, да к матушке вашей, царице Прасковье, на поклон идти.

– Неси, кому сказано, – отрезала Анна. Учительская привычка командовать классом сработала безотказно.

Когда перед ней поставили зеркало, Анна едва не вскрикнула. На неё смотрела девочка-подросток с тяжелым подбородком, крупным носом и угольно-черными волосами. Глаза были темными, глубокими, в них еще не было той злобы и подозрительности, которые появятся на портретах императрицы Анны позже. Это был чистый лист.

«Я попала, — подумала она, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Я действительно здесь. И если я ничего не сделаю, через десять лет меня выдадут замуж за герцога Курляндского, который умрет через два месяца, и я проведу двадцать лет в нищете и унижении в Митаве».

– Царевна, – робко позвала служанка, – идти надо.

– Погоди. Скажи-ка мне, – Анна лихорадочно вспоминала генеалогическое древо Романовых, – сестры мои где? Катерина и Прасковья?

– Так в светлице они, – удивилась женщина. – Вас дожидаются.

Анна глубоко вздохнула. Она знала историю этой семьи. Прасковья Салтыкова, вдова царя Ивана V, была женщиной строгой, суеверной и тяжелой на руку. Она держала дочерей в черном теле, в Измайлове, вдали от блеска новой столицы, которую только начинал строить Петр.

«Если я хочу изменить свою жизнь, мне нужно выбраться из этого терема. Мне нужно, чтобы дядя Петр заметил меня. Не как "племянницу-дурнушку", а как союзницу».

Выйдя в общую палату, Анна увидела своих сестер. Екатерина, старшая, была признанной красавицей, любимицей матери. Младшая, Прасковья, — болезненной и тихой.

– А, явилась, соня, – фыркнула Екатерина, поправляя тяжелую косу. – Опять небось о пирогах во сне грезила?

Анна посмотрела на сестру долгим, изучающим взглядом. В её прошлой жизни (которая была всего несколько часов назад) она знала, что Екатерина закончит жизнь в неудачном браке и вернется в Россию, так и не найдя счастья.

– Я грезила о будущем, Катенька, – спокойно ответила Анна. – И в этом будущем у нас с тобой дел невпроворот.

Екатерина поперхнулась и уставилась на сестру.

– Ты чего это? Словно подменили тебя. Больна?

– Напротив, – Анна подошла к столу и взяла кусок хлеба. – Я чувствую себя удивительно живой. Скажи, матушка сегодня собирается принимать гостей?

– Дядя Петр обещался быть, – прошептала младшая Прасковья, испуганно озираясь. – Говорят, злой он. Снова про бритье бород твердил и про платья немецкие.

Анна улыбнулась. Это был её шанс.

– Немецкие платья — это не самое страшное, сестрица. Страшнее — прожить жизнь, не оставив в ней следа.

Весь день Анна провела как в тумане, привыкая к весу тяжелых одежд и странному укладу жизни. Она старалась не выделяться, но мозг историка работал на полную мощность. Она знала, что в 1700 году Петр терпит поражение под Нарвой. Она знала, что ему нужны деньги, люди и преданность.

Вечером в Измайлово прибыл государь. Шум, топот сапог, громкий хохот — Петр Алексеевич ворвался в покои Прасковьи Салтыковой как ураган.

– Ну, невестка! – гремел его голос в соседней зале. – Как племянницы мои? Не засиделись в девках? Скоро учить их будем по-новому, по-европейски! Танцам да языкам!

Анна почувствовала, как дрожат руки сестер. Для них это звучало как угроза, как конец привычного мира. Для неё — как музыка.

Когда их позвали к столу, Анна шла первой, вопреки старшинству. Она видела недоуменный взгляд матери, но не обратила на него внимания.

Петр сидел во главе стола, огромный, порывистый, с горящими глазами. Рядом с ним сидел Меншиков, еще молодой и не такой заносчивый.

– Вот они, лебедушки, – усмехнулся Петр, оглядывая племянниц. – Ну, Катерина, ну, Прасковья... А ты что, Анна? Чего смотришь так, будто я тебе рубль задолжал?

Анна склонилась в глубоком реверансе — не в таком, какому учили в тереме, а в более изящном, который она видела в исторических фильмах.

– Я смотрю на государя, который строит новую Россию, – громко и четко произнесла она. – И думаю о том, как бы мне, сирой, в этом деле подсобить.

В палате воцарилась гробовая тишина. Прасковья Салтыкова выронила кубок. Петр замер, нахмурив густые брови.

– Подсобить? – переспросил он, и в его голосе послышался опасный холодок. – И чем же ты, девка десяти лет, мне поможешь? Псалтырь перепишешь?

Анна сделала шаг вперед. Она знала, что сейчас решает свою судьбу.

– Псалтырь — дело доброе, государь. Но я слышала, вы пушки из колоколов лить велели. Значит, металл вам надобен. И люди, что в навигации смыслят. Позвольте мне не танцам учиться, а наукам книжным, да языкам — не только для балов, а для дела. Чтобы я могла письма ваши в Европу переводить, да вести оттуда добрые привозить.

Петр расхохотался, да так, что зазвенела посуда.

– Слышь, Данилыч? Девка-то с головой! Немецкие книжки ей подавай!

Он резко встал и подошел к Анне. Его огромная рука легла ей на плечо, едва не придавив к полу.

– А не боишься, Анютка? Ученье — труд тяжкий, похлеще, чем кружева плести. За ошибки у меня спрос строгий.

– Не боюсь, дядя Петр Алексеевич, – Анна посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. – Боюсь только бесполезной быть. Вы ведь Нарву не оставите? Вы ведь вернетесь туда?

Смех Петра оборвался. Он сузил глаза, вглядываясь в лицо племянницы. Откуда эта девочка могла знать о его сокровенных думах после недавнего позора?

– Вернусь, – глухо сказал он. – Обязательно вернусь.

– Тогда вам нужны верные люди. Даже если это женщины вашей крови.

Петр долго молчал, а потом обернулся к Меншикову.

– Завтра же пришли ей учителей. Латынь, немецкий, математику. И географию! Пусть знает, где швед сидит, а где наш интерес. Посмотрим, надолго ли её пыла хватит.

Когда царь ушел, Прасковья Салтыкова подлетела к дочери и больно схватила её за ухо.

– Ты что же это, девка, удумала? Перед государем кривляться? В ученые бабы захотела? Позор на мою голову!

– Не позор, матушка, – Анна спокойно отстранила руку матери. – Это жизнь наша. Вы хотите, чтобы нас в монастырь сослали, когда дяде Петру надоест нас кормить? Или чтобы за первого встречного немца выдали в глушь? Я хочу власти. А власть теперь в книгах и пушках.

Она видела, как мать отшатнулась, пораженная не столько словами, сколько тоном — холодным, уверенным, совершенно не детским.

Вернувшись в свою опочивальню, Анна долго не могла заснуть. Она понимала, что сделала первый шаг. Она не будет той Анной Иоанновной, которую запомнила история. Не будет «Салтычихи на троне».

«Я — учитель истории, — думала она, засыпая. — И я перепишу этот учебник своими руками».

Шли месяцы. Анна погрузилась в учебу с жадностью, которая пугала её учителей-иноземцев. Пастор Глюк, привезенный из Мариенбурга, поражался её успехам. Она не просто зазубривала слова, она анализировала политику, расспрашивала о нравах европейских дворов, о торговых путях и устройстве мануфактур.

Она знала, что в 1710 году её должны выдать замуж за Фридриха Вильгельма Курляндского. В оригинальной истории это был политический брак, закончившийся трагедией.

– Нет, – шептала она, склонившись над картой Прибалтики. – Если я поеду в Митаву, я поеду туда не как жертва. Я сделаю Курляндию плацдармом для России. Я не позволю мужу спиться и умереть на обратном пути. Или... я найду способ вообще избежать этого брака, если он будет мне невыгоден.

Однажды, когда она занималась в саду, к ней подошел Меншиков. Александр Данилович стал частым гостем в Измайлове, присматриваясь к «умной царевне» по поручению Петра.

– Все в книгах, Анна Иоанновна? – улыбнулся он, сверкая драгоценными перстнями. – Государь интересуется, не надоело ли? Может, на ассамблею желаете? Платья новые из Парижа прибыли.

Анна отложила труд Гуго Гроция «О праве войны и мира».

– Платья — это хорошо, Александр Данилович. Но скажите мне лучше, как идут дела на Олонецких верфях? Я слышала, не хватает мастеров по парусному делу.

Меншиков осекся. Улыбка сползла с его лица.

– А вам-то что до парусов, государыня?

– А то, что если мы не возьмем контроль над Балтикой, все наши платья так и останутся в сундуках. Передайте государю, что я закончила перевод трактата по фортификации, который он просил. И еще... скажите, что я хочу видеть чертежи новых кораблей.

– Вы смелая женщина, – пробормотал Меншиков, в котором проснулось невольное уважение.

– Я просто знаю, чего хочу, – ответила Анна.

Она чувствовала, как её прежняя личность — тридцатилетней учительницы Анны — странным образом сплавляется с телом и возможностями царевны. Её полнота теперь казалась ей не недостатком, а признаком силы и здоровья. Её черные волосы и тяжелый взгляд внушали трепет слугам.

Но внутри она оставалась той же Анной, что любила своих учеников. Она начала собирать вокруг себя круг преданных людей. Это были не фавориты, а способные молодые люди из обедневших дворян, которых она под предлогом «помощи в учебе» вытягивала к двору. Она учила их тому, чему учили её в педагогическом институте: критическому мышлению, логике и верности цели.

Прошло три года. Анне было уже шестнадцать. По меркам того времени — взрослая женщина, невеста на выданье.

Петр вызвал её в Петербург. Город еще только строился, тонул в болотах, но уже дышал той мощью, которую Анна так хорошо знала по учебникам.

Встреча произошла в небольшом деревянном домике царя. Петр выглядел усталым, но довольным.

– Ну, племянница, выросла, – он оглядел её с ног до головы. – Красавицей не стала, уж прости за прямоту, но взгляд... взгляд у тебя, Анютка, как у орла. Или как у меня.

– Это лучший комплимент, который я могла услышать, государь, – Анна склонила голову.

– Слушай меня, – Петр подошел к окну, за которым виднелась Нева. – Швед поджимает. Мне нужен союз с Пруссией и мир в Курляндии. Герцог их, Фридрих, просит руки русской царевны. Катерина — девка видная, но уж больно своенравная, боюсь, наделает дел. А ты... ты умная. Поедешь в Митаву?

Анна замерла. Вот он, момент истины. 1710 год приближался.

– Я поеду, государь, – твердо сказала она. – Но при одном условии.

Петр обернулся, его лицо дернулось от удивления.

– Условии? Ты мне условия ставишь?

– Не условия, а просьбу, которая пользу принесет, – Анна сделала шаг навстречу дяде. – Я не хочу ехать туда как бессловесная жена. Дайте мне право голоса в делах герцогства. Дайте мне своих инженеров и полк солдат для охраны. Я сделаю Курляндию не просто буфером, а частью империи. Я не умру там от скуки, я построю там новую Россию.

Петр долго смотрел на неё. В его голове, вероятно, проносились мысли о том, что эта девчонка слишком много на себя берет. Но с другой стороны — она была единственной, кто понимал его с полуслова.

– А если герцог против будет? – спросил он с интересом.

– Герцог будет делать то, что я скажу, – холодно ответила Анна. – Или он перестанет быть герцогом.

Петр вдруг расхохотался и ударил ладонью по столу.

– Моя кровь! Ну, быть по-твоему. Дам тебе и инженеров, и солдат. Но смотри, Анна: если провалишься — помощи не жди.

– Я не провалюсь, – прошептала она себе под нос.

Выйдя из домика Петра, Анна посмотрела на серое небо Петербурга. Она знала, что впереди — годы борьбы, интриг и тяжелого труда. Она знала, что Фридрих Вильгельм, скорее всего, всё равно умрет — его здоровье было подорвано еще до свадьбы. Но теперь она не будет сидеть в Митаве, выпрашивая деньги на дрова.

Она будет править. Она создаст систему образования, она реформирует армию, она подготовит почву для того, чтобы, когда придет время вернуться в Россию за короной, она была не случайной гостьей, а единственно возможным лидером.

– Прости, история, – улыбнулась Анна, поправляя тяжелую меховую накидку. – Но в этом издании всё будет иначе.

Она шла по грязным улицам строящегося города, и каждый её шаг отдавался уверенностью. Учительница истории знала: чтобы изменить будущее, нужно сначала захватить прошлое. И она только что это сделала.