Соприкосновение теплого и холодного

Город стал пустым задолго до того, как на него опустилась полночь. Это не была тишина мирного сна, когда дома дышат теплом, а за закрытыми ставнями мерно тикают ходики, убаюкивая уставших за день горожан. Нет, это была тишина вымороженная, искусственная, похожая на толстый слой серой пыли, под которым задохнулось всё живое.

Момо брела по мостовой, и полы ее старого, поношенного мужского пиджака волочились почти по самой земле, смахивая опавшую листву. Пиджак достался ей от добрых людей, сорочка под ним давно истрепалась на локтях, а босые ступни огрубели от пыли римских дорог, но ни холод камней, ни пронизывающий осенний сквозняк не тревожили ее так, как воспоминание о том, что произошло всего несколько часов назад.

Дети. Все ее маленькие друзья.

Их увлекло, втянуло в ненасытное чрево Детского Депо неведомой, неодолимой силой — точно железные опилки потянулись к колоссальному невидимому магниту. Момо помнила их испуганные, побледневшие лица, смазанные мельканием одинаковых серых воротников, помнила крики Паоло и Марии, оборвавшиеся так внезапно, словно чья-то ледяная рука повернула выключатель. Они не хотели уходить, но больше не принадлежали себе. В этом городе больше вообще никто себе не принадлежал.

А затем появился он.

Он возник из густеющих сумерек прямо перед ней — юноша, которому на вид нельзя было дать больше двадцати лет. В нем не было старческой согбенности или морщин, напротив, его черты лица казались высеченными из благородного, безупречно гладкого камня. Правильный нос, резкая линия челюсти, безукоризненно скроенный мышиного цвета костюм и жесткая шляпа-котелок. Но привлекательность эта отдавала замогильным тленом: кожа его отливала тусклым, пепельным оттенком, а в серых глазах клубилась абсолютная, математически выверенная пустота. В углу тонких губ тлела маленькая серая сигарета.

Момо помнила его слова. Они не звучали громко, но отдавались в висках ударами железного молота.

«В полночь, Момо. В амфитеатре. Если ты не придешь, твои друзья никогда не научатся смеяться снова. Они забудут, как звучит твое имя».

И прежде чем она успела открыть рот, едкий, невыносимо горький дым его сигареты вырвался из серых губ узкой струей. Он не рассеялся в воздухе. Он повел себя как живое существо — вильнул, скользнул вперед и тугим, леденящим ошейником обвился вокруг ее детской шеи. Момо задохнулась от приступа сухого, царапающего горло кашля, схватилась руками за воротник, а когда подняла слезящиеся глаза — переулок был пуст. Лишь тонкая полоска пепла медленно оседала на брусчатку.

Теперь она стояла у входа в древний амфитеатр.

Развалины казались черным скелетом огромного зверя, брошенным среди холмов. Луна, бледная и острая, освещала полукруглые каменные ступени, трещины, заросшие сухой травой, и сцену, где когда-то звенели голоса актеров. Здесь Момо слушала людей. Здесь она возвращала им покой, просто глядя в глаза и позволяя их собственным мыслям расправиться, расцвести, найти дорогу домой.

Но сегодня слушать было некого. Тишина амфитеатра была мертва.

Она спустилась по выщербленным ступеням. Ее черные непокорные кудри, обычно весело вздрагивавшие при каждом шаге, сейчас тяжело лежали на плечах, прибитые ночной сыростью. В груди билось маленькое, теплое сердце — единственная живая вещь на мили вокруг. Момо было страшно так, как никогда в жизни, но сострадание к друзьям жгло ее сильнее любого ужаса.

– Я пришла, – негромко сказала она в темноту. Ее голос прозвучал тонко и сиротливо.

– Разумеется, ты пришла, – раздался бархатный, насмешливый голос откуда-то сверху.

Момо не успела обернуться. Тень скользнула по каменной кладке, бесшумная, как совиное крыло, и в следующее мгновение мир вокруг нее перевернулся.

Холодные, словно вымороженная сталь, пальцы сомкнулись на ее плече. Резкий рывок лишил ее равновесия. Момо вскрикнула, но вскрик захлебнулся, когда ее с силой прижали спиной к ледяным плитам сцены. Камень обжег лопатки сквозь тонкую ткань сорочки. Серый господин навис над ней, уперев одно колено в плиту возле ее ребер, а второй рукой намертво зафиксировав ее тонкие запястья над головой.

Его лицо оказалось в нескольких дюймах от ее лица. Он улыбался — лениво, жестоко, с той снисходительной лаской, с какой ученый разглядывает редкое насекомое перед тем, как проткнуть его булавкой. Во рту у него дымилась все та же неизменная серая сигарета, с кончика которой падал невесомый пепел.

– Какая пунктуальность, – промурлыкал он, обдавая ее лицо запахом тлена и горечи. – Твои маленькие друзья в Депо сейчас учатся именно этому. Полезный навык, Момо. Жаль, что тебе он уже вряд ли пригодится.

– Пусти меня... – Момо попыталась дернуть руками, но хватка серого господина была подобна капкану. В ней не чувствовалось человеческих мышц, только бездушный механизм сжатия. – Где Джиджи? Где Беппо? Зачем вы забрали детей?

– О, они заняты делом, крошка. Учатся быть эффективными винтиками. Никаких глупых игр, никаких сказок. Только учет и контроль. – Он склонил голову набок, и лунный свет отразился в его глазах, похожих на полированный свинец. – Но мы здесь не ради них. Они — лишь приманка. Дешевая, но действенная. Ты ведь знаешь, зачем я пришел.

Он надавил на ее запястья сильнее, заставив девочку зажмуриться от острой боли.

– Мастер Хора, – процедил юноша, и в его голосе впервые прорезалась жадная, лихорадочная дрожь, которую он тщетно пытался скрыть под маской превосходства. – Где он? Где находится его Дом Нигде? Как туда попасть? Отвечай мне, маленькая бродяжка.

– Я... я не знаю дороги, – прерывисто выдохнула Момо, глядя ему прямо в зрачки. Даже сквозь сковывающий ее ужас в ней просыпалась ее главная сила — она вглядывалась в него, пытаясь нащупать хоть каплю души, хоть крупицу живого тепла. Но там не было ничего. Только голод. – Туда нельзя просто дойти. Там нет улиц.

– Не лги мне! – прошипел он, приблизив лицо так близко, что его дыхание, лишенное тепла, оледенило ее губы. – Ты была там! Ты вернулась оттуда! Ни один смертный не способен ускользнуть от нашего контроля, если только этот старик не прячет его в своих чертогах. Кто привел тебя к нему?

– Черепаха, – прошептала Момо, чувствуя, как по щеке ползет первая, горькая слезинка. Ей было невыносимо жаль этого страшного господина, который никогда не знал солнца, но страх за друзей и за тайну Мастера Хора сжимал ее горло тисками. – Ее зовут Кассиопея. Она... она знает дорогу. Она видит будущее на полчаса вперед. Только она может провести сквозь улицу Нигде.

Серый господин замер. Его тонкие брови приподнялись, а на губах заиграла хищная, торжествующая усмешка.

– Кассиопея... Черепаха времени. Конечно. Вот, значит, как старый дурак обходит наши кордоны. Прекрасно. Просто великолепно. Правление Сберегательной кассы будет в восторге от этой новости.

Он должен был подняться. Должен был исчезнуть, раствориться в ночи, чтобы передать весть своим собратьям, как делали все Серые господа, получив желаемое. Но он не шелохнулся.

Его взгляд, прежде прикованный к ее губам, медленно скользнул по ее лицу, зацепился за спутанные черные кудри, раскинувшиеся по камню, и опустился к хрупкой, обнажившейся в распахнутом вороте ключице.

– Какая ценная информация, – негромко произнес он, и тон его изменился. В нем больше не было холодного расчета делового агента. В нем проступило нечто темное, порочное и ненасытное. – Сделка закрыта. Я должен был бы уйти. Но ты ведь знаешь, Момо... мы питаемся временем. Мы сжигаем часы человеческих жизней в наших сигаретах, чтобы поддерживать наше не-существование.

Он отпустил ее запястья, но прежде чем Момо успела пошевелиться, его ладонь взметнулась вверх и жестко, властно вцепилась в ее густые кудри, наматывая пряди на кулак и запрокидывая ее голову назад.

– Ай! – вскрикнула девочка.

– Тсс... тихо, маленькая героиня, – оскалился он в притворной, ядовитой ласке. – Большинство людей отдают нам грязное, суетливое, жадное время. Их секунды пахнут скукой, завистью и страхом опоздать. Мы курим этот смрад день за днем, и нам всегда мало. Но твое время...

Он наклонился ниже, почти касаясь губами ее виска, и глубоко втянул носом воздух.

– Твое время безупречно. В нем нет спешки. В нем нет корысти. Ты часами сидела на этих развалинах и просто слушала, как растет трава и как шумит ветер. Это чистейшее, золотое время, Момо. Самый редкий концентрат вечности. И оно принадлежит только тебе.

– Нет... пусти меня, пожалуйста... – Момо попыталась упереться руками в его серую грудь, но его пиджак был твердым, как могильная плита.

– Ты отдашь его мне, – прошептал юноша. Его глаза горели лихорадочным, тускло-пепельным огнем. – Не Кассе. Не совету директоров. Мне лично. Я хочу почувствовать, каково это — обладать часом, который не был украден обманом, а выпит до капли прямо из источника.

Он с силой натянул ее волосы, открывая тонкую, беззащитную шею. Другой рукой он вынул изо рта тлеющую сигарету и выдохнул густую струю дыма прямо Момо в лицо.

Девочка широко открыла рот, пытаясь закричать, позвать хоть кого-нибудь — Беппо, Джиджи, Мастера Хору, — но серый дым словно ожил. Он ринулся в ее гортань, горький, леденящий, парализующий голосовые связки. Крик застрял в горле беззвучным, мучительным спазмом. Воздух превратился в пепел. Момо беспомощно захлопала ресницами, ее пальцы судорожно заскребли по шершавому камню, выбивая лишь тихий шорох.

– Вот так, – одобрительно прошептал Серый господин. – Не нужно лишнего шума. Время любит тишину.

Он опустился к ее шее.

Момо почувствовала прикосновение его ледяных губ к своей коже — точно к ней приложили кусок сухого льда. А в следующее мгновение острая, обжигающая боль пронзила ее плоть.

Он укусил ее. Не так, как кусает дикий зверь, жаждущий мяса и крови, а с расчетливой, жадной жестокостью существа, вытягивающего саму суть жизни. Зубы его пробили тонкую кожу возле пульсирующей жилки. Но вместо теплой крови из ранки потянулось нечто иное — Момо ощутила, как из самого центра ее естества, из глубины сердца, вырывается золотистая, теплая струя ее драгоценных часов.

Перед ее мысленным взором вспыхнули картины: вот она сидит на ступеньках рядом с подметающим улицу стариком Беппо, и каждое движение его метлы наполнено священным покоем; вот Джиджи рассказывает ей сказку о далеких королевствах, и слова его переливаются всеми цветами радуги; вот звездное небо над ее головой поет свою бесконечную песню.

Все это сейчас уходило. Утекало сквозь ледяные зубы чудовища.

Серый господин глухо, утробно застонал от наслаждения. Его пальцы еще яростнее сжались на ее волосах, притягивая девочку к себе так близко, что сквозь тонкую ткань их одежды она чувствовала смертельную стужу его тела. Он упивался этим чистым, неиспорченным временем, жадно глотая его, пьянея от вкуса настоящей жизни, которой был лишен с момента своего сотворения.

Момо не могла кричать. Она не могла даже вздохнуть — серый сигаретный дым запечатал ее легкие каменной пробкой. Слезы градом покатились из ее распахнутых, темных глаз. Они были полны не только боли, но и неизбывной печали за весь этот прекрасный, гибнущий мир, который медленно пожирали серые тени.

Одна крупная, блестящая слезинка покатилась по ее смуглой щеке, оставляя влажную дорожку в дорожной пыли.

Юноша наконец оторвался от ее шеи. Его губы, прежде серые и сухие, казались теперь влажными, а на пепельных щеках проступил едва заметный, жуткий румянец — украденный отблеск ее жизненных сил. Он тяжело дышал, глядя на обмякшую, задыхающуюся девочку, чьи кудри все еще были зажаты в его кулаке.

Его взгляд упал на слезу, медленно стекавшую к ее подбородку.

– Восхитительно, – пробормотал он, и в его голосе прозвучала хриплая, безумная нежность. – Даже твоя скорбь на вкус как вечность.

Не разжимая хватки, он наклонился еще ближе. Его шершавый, холодный язык скользнул по ее горячей щеке, медленно, с наслаждением слизывая соленую влагу слезинки прямо с кожи. Момо вздрогнула всем телом от этого отвратительного, противоестественного прикосновения, но парализованное дымом тело отказывалось повиноваться.

Он провел языком вверх, до самого краешка ее ресниц, впитывая каждую каплю ее горя, точно губка.

– Ты великолепна, Момо, – прошептал он ей в самое ухо, опаляя его смрадным дыханием догорающей сигареты. – Теперь я знаю твой вкус. И поверь мне... когда мы сотрем в пыль твоего Мастера Хору и заберем все время этого никчемного мира... тебя я оставлю напоследок. Я буду пить тебя по одной секунде в день.

Он резко разжал пальцы.

Голова Момо бессильно упала на холодный камень. Серый господин поднялся на ноги единым, плавным, неестественным движением. Поправил лацканы своего безупречного мышиного пиджака, затянулся сигаретой, от которой остался лишь крошечный окурок, и бросил его на плиты рядом с головой девочки.

– До скорой встречи в вечности, маленькая Момо.

Воздух дрогнул. Пепельный вихрь на мгновение скрыл очертания его высокой, стройной фигуры под лунным светом, а когда осел — на сцене амфитеатра никого не было.

Осталась лишь ночь. Тишина, прежде мертвая, постепенно начала возвращаться к жизни. Едкий дым, забивавший горло, медленно рассеялся, и Момо судорожно, со всхлипом втянула в себя сырой ночной воздух. Кашель разорвал тишину, она перевернулась на бок, подтягивая колени к груди и сжимая пальцами разорванный воротник своего огромного мужского пиджака.

Шею саднило от ледяного укуса, а щека горела там, где ее коснулся серый холод.

Но где-то далеко, среди безмолвных звезд, сияли созвездия, и Момо, дрожа всем своим маленьким телом на древних камнях, знала: времени осталось совсем мало. Ей нужно было найти Кассиопею прежде, чем серые тени доберутся до Дома Нигде. Она должна была спасти мир — даже если ради этого ей придется отдать до последней секунды все тепло своего маленького сердца.