Вторая ночь

Бегство сквозь город серых теней казалось бесконечным кошмаром, растянувшимся на целую вечность. Момо бежала, не разбирая дороги, прижимая к груди полы старого мужского пиджака, который теперь казался единственной преградой между ней и ледяным дыханием преследователей.

Город изменился. В нем больше не осталось теплых переулков, где каменщики и торговцы могли бы остановиться и перекинуться словом, где дети играли бы в мяч, а бродячие кошки дремали на нагретых солнцем подоконниках. Все превратилось в прямые, стерильные проспекты, по которым с портфелями в руках спешили одинаковые, безликие люди. Они не замечали маленькой девочки в лохмотьях. Для них Момо не существовала: в их расчетных таблицах и графиках экономии времени на нее просто не было выделено ни единой секунды.

В кармане пиджака холодил бедро металлический предмет — артефакт, вынесенный из заброшенных архивов. Небольшой диск из темной бронзы, покрытый тончайшей гравировкой, повторяющей созвездия Кассиопеи, и причудливый ключ. Она пока не знала, какие замки отпирает этот ключ и какую тайну мастера Хора он оберегает, но чувствовала: пока вещь у нее, охота не прекратится.

Предательство жгло изнутри сильнее, чем физическая усталость. Тот, кому она безоговорочно верила, тот, чьи признания она часами слушала в тишине амфитеатра, оказался лишь марионеткой с фальшивой улыбкой. Он сдал ее Серым господам за иллюзию спасения собственной шкуры. Детская вера в то, что каждого человека можно исцелить простым пониманием и сочувствием, раскололась, осыпавшись острыми осколками. Если Момо хотела выжить, если хотела найти дорогу назад к дому Нигде и вернуть похищенных друзей, ей нужно было научиться смотреть на мир иначе. Без детских слез. Без слепого доверия.

К полуночи силы окончательно иссякли. Ноги дрожали, а в легких горел пожар.

Момо свернула в узкий, полузабытый переулок между двумя глухими брандмауэрами старых кирпичных домов — один из тех редких карманов трущоб, куда еще не добрались строительные бригады Вексельного банка времени. Здесь пахло сыростью, прелыми листьями и старым камнем. В самом тупике стояла сломанная деревянная телега и груда полусгнивших ящиков.

Она скользнула в темную щель за ящиками, подтянула колени к подбородку и натянула полы пиджака до самых ушей. Черные кудри спутались, лицо покрывал слой пыли, пальцы задеревенели от холода.

«Нужно дождаться утра, — внушала себе Момо, пытаясь унять бешеный стук сердца. — Утром на улицы выйдут уборщики, зажгутся редкие витрины, затеряться в толпе станет легче. Нужно только продержаться до рассвета».

Она закрыла глаза, надеясь урвать хотя бы час сна, но тишина вокруг внезапно стала неестественной. Пропал далекий гул машин. Замер шелест сухой газеты, которую еще минуту назад гонял по брусчатке ветер. Мир вокруг словно застыл во льду, стрелки невидимых часов споткнулись и остановились.

Воздух наполнился горьким, пепельным запахом тлеющего серого листа.

Момо распахнула глаза и замерла, боясь сделать даже вдох.

Из клубящегося тумана у входа в переулок медленно выступила фигура. На первый взгляд незнакомцу можно было дать не больше двадцати лет: высокий, стройный, с безупречно сидящим пепельно-серым костюмом и тонким шелковым галстуком. Его лицо было странно, притягательно красивым — резкие аристократические черты, идеальная линия челюсти, бледная, отливающая мертвенным серым оттенком кожа. В углу тонких губ тлела неизменная сигарета, испуская тонкую струйку сизого дыма, пахнущего концентрированным забвением.

Он не спешил. Подошвы его начищенных туфель не издавали ни звука на мокрой брусчатке. Он шел уверенно, ленивой походкой хищника, который точно знает, что жертва загнана в угол и бежать ей некуда.

Остановившись в трех шагах от телеги, он глубоко затянулся, стряхнул пепел щелчком унизанного перстнями пальца и негромко усмехнулся.

– Ах, вот ты где, маленькая беглянка, – раздался его голос — бархатный, глубокий, пропитанный ядовитой иронией и притворной, вкрадчивой нежностью. – А я-то думал, мы так мило беседовали в амфитеатре. Разве прилично вот так бросать гостей и убегать в ночь?

Момо не ответила. Ее рука в кармане судорожно сжалась вокруг бронзового диска. Она медленно поднялась на ноги, отступая спиной к сырой кирпичной стене.

– Какая трогательная попытка защититься, – продолжал юноша, наклонив голову набок. Его серые, лишенные зрачков глаза блеснули холодным азартом. – Ты ведь знаешь, Момо, что от Вексельного банка времени еще никто не уходил? Ты думала, этот город велик? Нет, милая. Для нас он теснее спичечного коробка.

– Оставь меня, – тихо, но твердо произнесла Момо. Ее голос больше не дрожал от детской жалости, в нем звенела сталь. – Я ничего тебе не скажу. Ни про мастера Хора, ни про дорогу к его дому.

Серый господин тихо рассмеялся. Звук был сухим, похожим на шорох палой листвы. Он сделал шаг вперед, выбросив окурок под ноги, где тот мгновенно растворился без следа.

– О, мастер Хор подождет, – промурлыкал он, сокращая дистанцию. – Он старик, у него целая вечность. А вот ты… Ты — совсем другое дело. Ты даже не представляешь, как от тебя пахнет, маленькая нищенка. Твое время… Оно не потрачено на графики, не заперто в сейфах, не испорчено спешкой. Оно абсолютно чистое. Золотое. Живое.

– Ты не получишь его, – отчеканила девочка, выставляя перед собой сжатый кулак.

– Правда? – Он мгновенно оказался вплотную. Скорость его движений была нечеловеческой.

Его ледяная рука в шелковой перчатке перехватила ее запястье с такой силой, что кости затрещали. Момо вскрикнула от боли и неожиданности. Серый господин легко, почти играючи, впечатал ее в холодную кирпичную кладку, отрезая любые пути к бегству. Его вторая рука легла ей на плечо, сминая грубую ткань пиджака.

Он наклонился ближе, и Момо обдало замогильным холодом. Ни дыхания, ни биения сердца — лишь морозный вакуум, жаждущий тепла.

– Ты никуда не сбежишь, Момо, – прошептал он ей прямо в ухо, растягивая губы в снисходительной, торжествующей улыбке. – Я наблюдал за тобой. Все эти дни. Твои драгоценные друзья бросили тебя. Твои иллюзии мертвы. И теперь я заберу то, ради чего шел сюда. Каждую твою невинную секунду. Каждый неторопливый вдох. Я буду поглощать твое время по капле, и поверь мне… я растяну это удовольствие.

– Пусти! – Момо попыталась ударить его ногой, но он лишь прижал ее крепче, навалившись всем телом. Его хватка была подобна стальным тискам.

Резким, почти небрежным движением он сдернул воротник ее широкого пиджака и старой сорочки в сторону, обнажая хрупкое плечо, ключицу и бледную тонкую шею. Ветер обжег кожу девочки, но то, что последовало дальше, было в сотни раз холоднее любого ветра.

Серый господин опустил голову. Его зубы — неестественно острые, ледяные — вонзились в нежную кожу у самого основания шеи.

Момо задохнулась от острой, парализующей боли. Это был не просто физический укус: в то же мгновение сквозь ранку хлынуло нечто несравненно большее. Она почувствовала, как из глубины ее существа, прямо из сердца, вытягивается золотистый жар. Минуты, часы, дни ее беззаботного прошлого — теплые разговоры с Беппо, веселые сказки Джиджи, мирные закаты над древними руинами — все это потянулось к его губам густым, сияющим потоком.

Юноша издал глухой, утробный звук наслаждения. Он оторвался от раны лишь на долю секунды, чтобы провести влажным, обжигающе-холодным языком по месту укуса, слизывая выступающие капли света и крови, дразня трепещущую под кожей вену.

– Какое тепло… – прошипел он в бреду жадности, его глаза потемнели от ненасытного голода. – Какая нетронутая сладость…

Он укусил снова, чуть ниже, прямо над хрупкой косточкой ключицы. Боль обожгла нервы, перерастая в леденящее оцепенение. Тело Момо начало слабеть, ноги подкашивались, в глазах замелькали темные круги. Серый господин придерживал ее за талию, не давая упасть, и продолжал свою чудовищную трапезу. Он покрывал укусами всю верхнюю часть ее тела — от ключицы до мочки уха, вонзая зубы и тут же медленно, мучительно проводя языком по горящим следам, словно смакуя каждую украденную секунду ее жизни.

– Ты чувствуешь это, Момо? – шептал он между укусами, прижимаясь губами к ее пульсирующему горлу. – Чувствуешь, как твои дни становятся моими? Как твое завтра тает, не успев начаться?

Холод разливался по ее венам. Ее сознание начало угасать, уступая место равнодушию, той самой серой апатии, которая поработила весь остальной город. Казалось таким простым просто сдаться. Перестать бороться. Закрыть глаза и позволить этому кошмару выпить все до дна.

Но в этот момент пальцы Момо наткнулись в глубине кармана на холодный металл артефакта мастера Хора.

Гравировка с созвездием Кассиопеи врезалась в ладонь. Боль вернула девочке крупицу ясности. Перед ее внутренним взором возникли лица друзей — тех, кто ждал спасения, тех, чье время уже было украдено и сложено в серые сигары. Если она погибнет здесь, если позволит этому самодовольному монстру сожрать себя, некому будет бросить им вызов.

«Нет, — обожгла ее мысль, острая и холодная, как стекло. — Больше никакой пассивности. Я не жертва».

Детская Момо умоляла бы о пощаде.

Новая Момо, родившаяся из предательства и отчаяния, сделала глубокий, хриплый вдох.

Она не стала кричать. Собрав все остатки сил, все тепло, которое хищник еще не успел выкачать из ее жил, Момо резко выдернула свободную руку из кармана. В ее сжатом кулаке блеснул острый кончик ключа с гравировкой.

С коротким, яростным выдохом она с силой вонзила металл прямо в предплечье держащего ее Серого господина.

Раздался шипящий звук, словно раскаленное железо опустили в воду. Из раны на руке призрака не потекла кровь — вместо нее повалил едкий серый дым, пахнущий тленом и горелой бумагой. Артефакт Хора вступил в реакцию с его искусственной плотью.

Серый господин вскрикнул — впервые в его голосе не было ни капли насмешки, лишь дикая, ошеломленная ярость и боль. Он отпрянул назад, разрывая контакт, выпустив девочку из железных объятий.

Момо рухнула на колени на холодные камни. Рука горела от слабости, шея и плечо пульсировали ледяным огнем, покрытые следами укусов, которые светились слабым, угасающим золотистым светом. Но ее голова была ясной как никогда.

Юноша стоял в паре метров, баюкая раненую руку. Его безупречный серый костюм был испачкан сажей, а красивое лицо исказилось от бешенства. В его серых глазах больше не было снисходительности — в них плескалась жажда уничтожения.

– Дрянь… – прошипел он, обнажая зубы, все еще испачканные ее светящейся кровью. – Ты смеешь сопротивляться мне этим жалким хламом Хора?

– Я не твоя еда, – выговорила Момо, тяжело опираясь ладонью о стену и медленно, с нечеловеческим усилием поднимаясь на ноги. Ее пиджак распахнулся, черные кудри растрепались, но взгляд был прямым и беспощадным. – И я не позволю тебе забрать мое время.

Она крепче сжала ключ. Она знала, что слабее его. Знала, что от одного неосторожного движения ее жизнь может оборваться. Но теперь она знала и другое: они уязвимы. Их плоть — лишь иллюзия, а их власть держится на страхе.

Серый господин сделал шаг к ней, его пальцы скрючились, готовые разорвать ее на части, но в этот момент в конце переулка раздался далекий, гулкий удар городских часов.

Один. Второй.

Наступал четвертый час утра. Время, когда власть ночных агентов начинала давать сбои под натиском нового рабочего дня.

Юноша замер. Он бросил взгляд в сторону выхода из переулка, затем снова посмотрел на Момо. На его губах вновь медленно, сквозь ярость, проступила жестокая усмешка. Он провел языком по нижней губе, словно еще раз пробуя вкус ее украденных секунд.

– Ты храбрая, Момо, – тихо произнес он, и в его голосе смешались ненависть и извращенное восхищение. – Очень храбрая. Но вкус твоего времени теперь во мне. Я найду тебя, куда бы ты ни пошла. За каждым углом, за каждой дверью. Ты можешь отсрочить конец, но ты не сможешь отменить расчет.

Он отступил на шаг в клубящийся туман.

– До скорой встречи, милая. Береги остатки своих минут. Они принадлежат мне.

Тени сомкнулись вокруг него, и через секунду переулок опустел. Остался лишь тонкий запах пепла и холод, въевшийся глубоко под кожу.

Момо прислонилась спиной к шершавому кирпичу и медленно сползла вниз. Она поднесла дрожащую руку к шее, коснувшись рваных следов. Пальцы обожгло морозом, но под этой ледяной коркой ее собственное сердце продолжало биться — упрямо, ровно и неумолимо.

Она выжила. И теперь она знала, как с ними бороться.